...пока что в пьесе не мелькает его имя в ремарках, а лаять они с Комендантом в присутствии подавляющего силой начальства приучились по команде.
Сложно упрекнуть Фаворита в том, что даже невзначай сказанная фраза у него громче призыва «рви». [читать далее]
14.04.19 подъехали новости, а вместе с ними новый челлендж, конкурс и список смертников.

dial 0-800-U-BETTER-RUN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » игровой архив » what do i have to say?


what do i have to say?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Edgar Dryden & Dinah Breckenridge
22 сентября 2018 года, пустынный пригород у пустынного шоссе в глубочайшей жопе Портленда

…в его руках оказался ее смартфон. Он повернул его экраном к ней — шел вызов. 
— Время звонить папочке.

0

2

Он вновь привыкает просыпаться от малейшего шороха. Несколько раз, очнувшись, видит сидящую рядом Эрин — нож в руках она не сжимает и вообще смотрит в сторону, но Эдгару все равно хватает впечатлений — и вовсе перестает нормально спать. Отключается урывками, открывает глаза, когда в глубине дома скрипят половицы. Чертыхаясь, уводит ведьму обратно в оборудованную специально для нее комнату. Все время боится, что она навернется с лестницы, хотя Эрин осваивается в окружающем пространстве удивительно неплохо для человека, которому к ебаной матери выжгли мозги.

Переход к реальности занимает несколько секунд. Эдгар не чувствует себя отдохнувшим, а вновь проваливаться в очередной кошмар не хочет, поэтому, отдышавшись, кое-как встает и открывает ящик стола. Сперва собирается вытащить оттуда таблетки — физической зависимостью от барбитуратов похвастать не может, зато психологическая вырабатывается быстро, — сожрать сразу горсть и погрузиться в блаженный сон без сновидений, но замирает. В неверном лунном свете слабо поблескивают буквы, выдавленные на карте american express.

Из зеркала на Эдгара смотрит почти наголо бритый парень лет тридцати с приятной, но чрезмерно нахальной физиономией. Моделировать черты лица приходится по памяти, выцарапывая образ из коллекции когда-то увиденных; тело он меняет по минимуму, чтобы не заморачиваться с одеждой. Не прячет и варону, которую теперь постоянно подкармливает своей энергией и кровью — перестраховывается от неявных опасностей. Перед тем, как выйти из дома, поднимается наверх и несколько секунд безмолвной тенью маячит на пороге комнаты Эрин. Та не спит, но не удостаивает его взглядом: смотрит в противоположную стену, завернувшись в плед.

Официантка вежливо уточняет, не хочет ли он заказать что-нибудь еще. Эдгар качает головой, оглядывая непритязательный бар; ничего интересного не находит и, откинувшись на спинку дивана, погружается в нестройный хор человеческих голосов. Цепляет отдельные фразы, подслушивает чужие диалоги, так и не притронувшись к виски — пить не собирается, заказывает просто ради приличия. Когда за соседним столом явно повышается градус не только алкоголя, но и напряжения, без всяких угрызений совести забирает чужие эмоции: впитывает чью-то пьяную злость, даже не повернувшись в сторону нарушителя спокойствия.

Телефон вибрирует входящим в третьем часу ночи. Сперва он думает, что Дина не в себе. Услышав хриплый и какой-то странный голос, на фоне которого кто-то по-дурацки смеется, Эдгар закатывает глаза: не дружишь с головой после щедрой порции алкоголя — сиди дома и пей лимонад. Потом предполагает, что она ошиблась номером (это представить проще, чем принять на свой счет взволнованное «папа?»). И только потом до него доходит, что что-то на самом деле не так.

— Дина? Что случилось? Где ты? — спрашивает уже на ходу; проходя мимо стойки, кладет перед барменом сотню и направляется к дверям. «Брекенридж, мать твою» вырывается как-то само по себе, хотя в любой другой день он бы поостерегся поминать Карину всуе.
С нее станется и почувствовать.

— Что за мудак там ржет, Дина? Дина? — останавливается в растерянности — все еще не знает, что делать и куда ехать. Полный боли вопль, доносящийся из динамика, переходит в плачущий стон; внутренности перекручивает липким страхом.

(знал ведь, что она не справится)
(что что-нибудь обязательно произойдет)
Знал — и все равно позволил этому случиться.

Трубку, судя по звукам, отбирают. Лающий голос, то и дело срывающийся на смех, режет слух. Эдгар первое время молчит, вслушиваясь в поток бессвязного бреда, и не реагирует, когда его называют чужой фамилией: позволяет выплеснуть эмоции и надеется, что ублюдок будет трепаться в режиме монолога как можно дольше.
Лишь бы не трогал Дину.

— Скажи, чего ты хочешь, и я все устрою. Хочешь денег? Личный вертолет и тонну кокаина? Я достану что угодно, хоть шведскую принцессу. Нафаршируем ее конфетами и дадим тебе биту. Выбьешь из коронованной суки всю дурь, — говорит все тише и медленнее, стараясь достучаться если не до здравого смысла — понимает, что с этим у парня, который поднял руку на Дину и решил похвастать перед ее отцом, дела обстоят не очень, — то до его жадности.

— Отпусти девчонку. Тебе ведь ничего не будет, если она останется жива. Потрепал — и черт с ней, верно? Просто дай мне ее забрать, — в красках представляет, как именно утрется тот же Иэн, как только обо всем узнает, и чертыхается, когда уебок сбрасывает звонок.
Перезванивать не решается, вместо этого связывается напрямую с аналитическим отделом.

Да, геолокацию. Да, именно этот номер. Что значит, когда дедлайн?
ДЕДЛАЙН БЫЛ ВЧЕРА, СУКИНЫ ДЕТИ.
(в трубке повисает нервная тишина; адрес скидывают с точностью до здания)

По пустым дорогам Эдгар добирается окраины не дольше пятнадцати минут; уже в салоне в считанные секунды возвращает собственное лицо взамен чужому, скуластому и наглому. Игнорирует светофоры — варона совсем слабо пульсирует на запястье, вероятность автокатастрофы приравнивается к минимальной, — и с заносом вписывается в очередной поворот, сшибая боковое зеркало о фонарь. Знает, что подвеска не простит периодические заезды на пешеходный тротуар и обратно, но решает разобраться с техосмотром позже. Убеждает себя, что Иэна нужно набрать немедленно и всякий раз находит логичные отговорки: Дина едва ли сможет вытянуть долгое ожидание, а от того, что он разобьет тачку о ближайшую стену, лучше ей не станет точно.
Потом, когда не нужно будет концентрироваться на дороге. Потом — обязательно.

(не звонит ни когда останавливается, ни когда выходит из автомобиля, ни когда видит дину, скорчившуюся между мусорным баком и какой-то кирпичной пристройкой в темном кривом проулке)

Останавливается, точно налетев на препятствие: мертва, наверняка ведь мертва. Только спустя секунду замечает, что она мелко и сипло дышит. Собственные ощущения тоже подсказывают, что перед ним отнюдь не труп: Эдгар, как и во все дни до этого, прекрасно чувствует иную, ведьму четвертого уровня. Просто не хочет соотносить образ Дины с искореженным человеческим существом у своих ног.

Самого поверхностного осмотра достаточно, чтобы захотелось закричать в пакет. Дина стонет, когда он осторожно переворачивает ее на спину, и баюкает перебитые пальцы; он сразу же отмечает, что к ее рукам лучше не прикасаться вообще. По большому счету, она вся представляет собой одну сплошную рану. Более-менее целыми кажутся только бедра — хотя джинсы спущены, на украшенной синяками коже нет свежей крови, — и лицо.
Изрезал и изнасиловал?, но не стал портить лицо.
Эдгару кажется, что его бессильную ярость можно измерить каким-нибудь счетчиком, как уровень радиации.

— Тише, тише, — пытается понять, какие из повреждений наиболее серьезны; как можно аккуратнее разводит в стороны ее локти, бегло осматривает отметины на груди и животе — окурки он об нее тушил, что ли? — и дергается, увидев ребра. Челюсти сводит намертво, больше Эдгар ничего не произносит: секунду-другую молча смотрит на окровавленный фарш, потом оглядывается по сторонам, будто надеется, что рядом уже стоит неотложка, и тянется к вороту веселой футболки с принтом из мелких желтых утят.
(рейган смеялась, как больная, когда впервые его в ней увидела; как будто не сама подарила)

Сложенную в несколько раз ткань прижимает к ее левому боку — Дина захлебывается каком-то звуком, который уже даже на визг не похож, после чего замолкает; повторно срывается на крик, когда он, предварительно открыв заднюю дверь машины, поднимает ее на руки. Эдгар не находит в себе достаточно сил, чтобы как-то ее утешить: не уверен, что способен на человеческую речь, да и не думает, что она услышит. С трудом устраивает ее на сиденье — лишь бы не задеть лишний раз поврежденные пальцы, не сделать еще хуже, — и, вспомнив о чем-то, возвращается за упавшей балеткой.
Остается только помолиться на нелюбовь Дины к моделям skinny: он натягивает обратно болтавшиеся на щиколотках вместе с бельем бойфренды свободного кроя. Ищет было взглядом ее сумку, но не находит. То ли затерялась еще до того, как Дину притащили в проулок, то ли валяется где-то в темноте.
Да и похуй.

Эдгар почти полминуты выравнивает дыхание, прежде чем повернуть ключ. Сердце колотится как сумасшедшее, пульс приходит в норму неохотно, но именно это ему сейчас позарез необходимо: не хватало только случайно разбиться на первом же перекрестке.
Он говорит себе: некуда торопиться.
Говорит: она вовсе не умирает.
(и не умрет, если только их не размажет по дороге какой-нибудь фурой)

Только потом, наконец, трогается с места и диктует навигатору адрес, предоставляя право составить оптимальный маршрут. Не знает, на что надеется — что Аншель окажется на месте или наоборот, где-нибудь подальше, у себя дома в теплой постели.

Эдгару очень не хочется, чтобы кто-нибудь поинтересовался, зачем он последовательно пытается угробить вот уже второго представителя семейства Брекенридж.

+2

3

             Закрой глаза и думай об Англии.

Она смотрит ему в глаза — он хотел, чтобы она смотрела, и ей пришлось подчиниться — и старается думать о другом.
Его пистолет валяется на асфальте в дюймах в пяти-десяти от ее плеча — сводяще с ума близко; не будь руки связаны за спиной, она могла бы дотянуться.
Она старается думать о другом. Спрягает в уме неправильные глаголы. Не валлийские, которые знает так же хорошо, как английские, а латинские: possem1, posses, posset, possēmus, possētis, possent. Possem…
Не будь ее пальцы раздроблены, она могла бы взять пистолет. Если бы дотянулась.
Volo2, vis, vult, volŭmus, vultis, volunt. Volo…
Она хочет выжить. Она обещает себе, что, если выживет сегодня, если он ее не пристрелит и не изобьет до смерти, то она его убьет. Она очень хочет выжить.
Двадцать минут спустя ее желание меняется на прямо противоположное. Раздираемая страхом и стыдом, Дина давится слезами, мыча нечленораздельные мольбы. В голове, как заевшая пластика, крутится одна мысль: «Убей меня побыстрее».

«Просто убей».

— Тебя найдут, — обещает она, с трудом проталкивая слова через изодранное горло и искусанные в кровь губы, пока ее насильник мочится на асфальт рядом с ее головой, и не узнает собственный сорванный от криков голос. К гнилостному запаху, доносящемуся из переполненного мусорного бака, примешивается вонь его мочи, и в горло поднимается желчь. (Ее бы стошнило, если бы было чем.)
Короткая, резко пахнущая струя задевает щеку, когда Дина поворачивает голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Даже от такого незначительного движения плечо и правую руку пронзает болью, которая отдается и в ребрах.
— Рано или поздно, — сипит она, пытаясь сдвинуться, но не может даже просто приподнять голову. Тело пронзает болезненная судорога, и Дина протяжно стонет.
Только когда он уходит, она замечает на стене (кирпичная кладка в разводах и пятнах от влаги) светлую табличку, грозящую штрафом и даже тюремным заключением всякому, кто вздумает справлять здесь нужду. И вместо смеха выдувает кровавый пузырь, а после содрогается от боли — сломанные ребра ножами режут грудь. Эту боль Дина приветствует как спасение.
«Если больно, значит еще жива».
Борясь с изнеможением, соблазняющим закрыть глаза хоть ненадолго, пытается встать или хотя бы перевернуться, чтобы так не болели руки; напрягает каждый мускул, вопит и рыдает от боли в искалеченных кистях, когда пытается оттолкнуться и помочь себе ими. Вопли разносятся на всю округу.
«Слабачка!»

Надежда на спасение слабеет с каждой минутой, проведенной на холодном расчерченном трещинами асфальте. В какой-то момент Дина почти сдается, поддаваясь накрывшему ее холоду, проникающему в артерии и мысли, наполняющему их отчаянием и мраком, рассеять который слабые уличные фонари не способы.

Она чувствует себя опустошенной, выдолбленной, как хэллоуинская тыква, и очень, очень уставшей.
Ей страшно.
Ее бьет озноб.

От очередной попытки приподняться боль, подобно электрическому разряду, прошивает туловище насквозь. Не до конца сознавая, что творит, Дина выкрикивает заклинание, но оно уходит куда-то в сторону, врезаясь в один из баков. Она кричит во все горло от охватившей ее досады.

Ей все же удается перевернуться: сначала на бок, затем на живот. Она пытается ползти, сдирая об асфальт кожу на груди, животе и коленях (колени волнуют ее меньше всего), но потом вдруг перестает пытаться. В переулок въезжает машина, и перед лицом Дины вытягиваются черные тени, которые устремляются далеко вперед.
Ее первая мысль: «Он вернулся».
Губы судорожно дергаются в выражении немого отвращения. Дина пытаясь отодвинуться, когда он, зачем-то освободив ей руки, берет ее за плечи и вновь переворачивает на спину.

— Эдгар? — Вместо вопроса чуть слышный малопонятный стон. И еще тише: — Он ушел…
Больше ни на что нет сил. Даже на крик. Даже когда Эдгар стягивает с себя футболку и прикладывает ее к оголенному ребру —  огонь заливает все от груди до колена. Чистая незамутненная боль. В голове у Дины слегка проясняется.
В глазах Эдгара как-то странно отражается свет фонарей; кажется, что они блестят.
«Что это — слезы?» — успевает подумать Дина, прежде чем очередная волна боли (от того, что Эдгар берет ее на руки) отключает ее сознание почти полностью. Она не пытается сопротивляться, проваливаясь в зыбкое небытие, так как полностью доверяет Эдгару и чувствует себя с ним в безопасности.

— Это не твоя вина, — пытается сказать Дина, когда приходит в себя в салоне движущегося автомобиля. Изо рта вырывается только тихий клекот. В горле словно запеклась кровавая корка. Но она набирает в грудь побольше воздуха и пробует снова: — Ты не виноват… что он… ушел. Я… не… это… имела в виду.

Расстояние от Портленда до места, откуда Эдгар ее забрал, Дина измеряет не милями, а временем. С тех пор, как она ушла из бара, прошло часа два-три, еще десять-пятнадцать минут — между побегом Донни и приездом Эдгара. Если он успел так быстро, вряд ли Донни увез ее далеко. Дина предполагает, что до штабе в Ист-Сайде добираться около получаса. За это время ей нужно убедить его не рассказывать ничего отцу.

В машине адски холодно. Дина безуспешно пытается унять дрожь в окоченевшем теле. Хочет во что-то завернуться, но майка, точнее, то, что от нее осталось, и так запахнута внахлест. Кроме того, она боится двигать руками, боится увидеть то, во что превратились кисти.
И просить Эдгара увеличить температуру тоже боится — не хочет показаться еще более слабой.

— Его зовут Донни, перевертыш, хаосит. Видимо, знает отца, — надорванным голосом тихо сообщает она, глядя на проносящиеся за стеклом огни. В горле пересохло и язык еле ворочается, ей бы воды попить, но попросить Эдгара остановить машину и купить ей воду не решается, зато решается задать вопрос, мучающий ее с момента пробуждения. — Ты ему расскажешь?

1. спряжение латинского глагола «мочь, быть в состоянии» в Imperfectum Coniunctivi, которое используется, если желание неосуществимо. Если желание осуществимо, используется Praesens Coniunctivi.
2. спряжение латинского глагола «хотеть» в Praesens Indicatīvi Actīvi.

+2

4

Обратная дорога растягивается. Эдгар, не в пример своим же привычкам, тормозит на каждом светофоре и послушно отсчитывает секунды; то и дело поглядывает на обвившую запястье варону, но та не подает никаких признаков жизни — опасность, по крайней мере прямо сейчас, ему не угрожает.
По трассе I-5 S ехать получается ощутимо быстрее. В поздний час все полосы пусты, можно разогнаться хоть до ста пятидесяти, но он не рискует; напротив, старается, чтобы машина шла плавно.

Дина приходит в себя слишком быстро: он, по правде говоря, предпочел бы, чтобы она провела в блаженной отключке как можно дольше. По затылку и вниз к шее бегут неприятные мурашки, словно кто-то подул на кожу. Эдгара передергивает от звуков ее голоса.
(так звучит старая, рассохшаяся, жалобно скрипящая при попытке передвинуть мебель: одно неверное движение, и развалится прямо в руках)
Она еще и успокаивать его пытается.

Шумно выдыхает через нос. Знает, что должен ответить — заверить ее, что обмудок никуда не денется, — но молчит. Все силы уходят на то, чтобы сосредоточиться на дороге и не натворить по случайности что-нибудь такое, о чем он потом обязательно пожалеет.
В какой-то момент Эдгара разбирает злость на Иэна, и он чуть было не признается, что оповестит его о случившемся в самое ближайшее время. Нарвался, значит, на оборотней. Поговорил, блядь, по душам. Мысль донес — впору ткнуть мордой в последствия.
Он все-таки молчит. Малодушное желание скинуть ответственность на кого-то другого отступает также быстро, как и накатывает. Знает, что Брекенридж, как ни крути, не виноват.
(кто его туда вообще отправил?)
(то-то же)

— Стоило бы, — только и говорит в конечном счете — и эта уверенность, и без того довольно слабая, разбивается о первое же «пожалуйста». Даже спорить не пытается, сразу вывешивает белый флаг: в нынешнем состоянии готов позволить Дине все, что угодно, если только от этого ей станет хоть немного легче.
Только потом понимает, что обещание идет вразрез с первоначальным планом доставить ее в медицинское крыло. Вероятность того, что Иэну доложат о произошедшем с дочерью еще до наступления утра, стремится к дурной бесконечности. Эдгару хочется застонать и уронить голову на руки, протаранив лбом сигнал.

Вместо того, чтобы свернуть, выезжает на мост через Колумбию. Мрачно думает, что Иэн, если (когда) все вскроется, оставит от него кучу пепла и будет полностью прав. Притормозив на подъездной дорожке, оглядывает Дину — ту трясет с головы до ног, — и просит подождать пару минут. Она, кажется, не слышит; барахтается где-то на грани обморока, то и дело отключаясь и вновь приходя в сознание.

— Твою... — повернув за угол, сталкивается с Эрин в самом буквальном смысле. Еще несколько секунд рвано дышит, прижав пальцы к шее.
Каждый раз, когда кажется, что хуже уже не будет, выясняется — будет, и еще как. Эдгар не хочет выяснять, где находится красная линия, шаг за которую переломит ему хребет, но догадывается, что осталось не так уж много; уже у себя в спальне, рассовав флаконы по карманам джинсов, опускается на колени; прижимает к лицу подушку.
Почти уверен, что вот-вот закричит.
(очень хочет вот так орать, согнувшись в три погибели, пока не сорвет голос: чтобы вся гниль вспенилась и пошла горлом)
Так и не выдавливает ни звука — сеансы жалости к себе стоит проводить в другом месте и в другое время. Или не проводить вовсе.

Свежую футболку вытаскивает с полки, не глядя. Сдергивает с постели плед, прихватывает с кухни аптечку — ту самую, которую покупал еще для ведьмы, — черт знает, зачем, просто на всякий случай.
На темную густую кровь смотрит с явным сомнением: понимает, что понятия не имеет, какая часть потребуется Дине. Пара капель? Стакан? Пол-литра?
Вспоминает, сколько когда-то залил в Иэна (лет тридцать тому назад? сорок? память у него, определенно, не настолько хороша). По всему выходит, что дохренища.
(мог себе позволить — с последствиями все равно разбиралась кара)
(она же, кажется, обещала оторвать ему руки с ногами, если это повторится еще раз)

До Вудлона по свободным дорогам ехать не дольше десяти минут. Он решает повременить с кровью — понятия не имеет, как быстро ее перекроет, и сумеет ли Дина в таком состоянии дезактивировать защитные чары, которые наверняка накладывала на квартиру.
— Потерпи немного, окей? — накидывает сверху плед, прежде чем вернуться за руль. Знает, что все это время она будет мучиться от боли, и с усилием абстрагируется что от ее эмоций, что от своих мыслей по этому поводу.
(мог ведь не издеваться — оставить у себя, наплевав на последствия и перспективу объяснять, какого хрена в доме забыла помешанная девица; не захотел)

Осматривается в ее жилище постольку поскольку. Дина, белая как полотно, остается на диване в небольшой гостиной, пока он сливает содержимое флаконов в первый попавшийся под руку олд фэшн. Вскользь думает, что для полноты картины стоило бы добавить лед.
Впрочем, едва ли мерзкий привкус мертвой крови хоть что-то способно улучшить. Эдгара тошнит от одного только запаха, и Дину, вынужденную глотать эту дрянь, ему искренне жаль. Даже с учетом того, что отвращение исчезает с ее лица в считанные мгновения — по отсутствующему взгляду и блаженной полуулыбке можно без труда догадаться, что младшая Брекенридж присутствует в помещении чисто физически.
Аккуратно отнимая перепачканную футболку от ее бока, он убеждается в том, что с дозировкой точно не ошибся — по крайней мере, не в меньшую сторону. Кожа на ее ребрах затягивается едва ли не быстрее, чем могла бы у него самого, получи Эдгар схожие раны.

Солнце поднимается за горизонтом и тянется к полуденной черте. Он сидит на балконе в не самом удобном деревянном кресле; дремлет, скрестив ноги и откинувшись на спинку; изредка приоткрывает глаза, реагируя на какой-нибудь звук из-за стены. Встает за все время от силы пару раз — убедиться, что Дина не словила передоз вампирской крови (не уверен, что это вообще возможно, но чем черт не шутит), и заставить ее выпить воды. Она послушно глотает, но, кажется, совершенно не осознает, где и почему находится. Эдгара это вполне устраивает: приводить ее в чувство он не пытается; терпеливо ждет, пока очнется сама.

Засыпает все-таки: то ли на полчаса, то ли минут на сорок. Заглянув в гостиную через окно, чуть не впадает в панику — Дина, свернувшаяся калачиком на диване, куда-то исчезает, — но тут же слышит слабый шум воды. Часы показывают половину третьего. Эдгар думает, что по сравнению с тем же Иэном она прямо-таки пошла на рекорд.

+2

5

За окном мелькают фонари. Каждую секунду или две боковые стекла озаряются светом. Если бы не это, легко было бы поверить, что «ауди» Эдгара не летит по трассе, а движется в открытом космосе.

Эдгар. Его силуэт то пропадает, то вырисовывается в оранжевых всполохах, отражающихся в водительском окне. Он что-то говорит — Дина не может разобрать слова. Пробует сесть. Боль в ребрах, тянущая, постоянная, но терпимая, неожиданно взрывается, задевая каждый сустав, каждую мышцу. Дина закусывает губу, чтобы не закричать. В душе она даже рада: цепочка невыносимо болезненных спазмов спасает ее от потери сознания. На какое-то время. Она это использует («нищие не выбирают»):
— Не надо, — напряженно выговаривает Дина, — не говори. — Торопится, чувствуя приближение очередного обморока, но язык еле шевелится. — Пожалуйста, — делая последнее усилие, добавляет она обреченно — прожив без малого тридцать лет, просить Дина так и не научилась. А после салон и темный профиль Эдгара медленно расплывается в свете бликующих огней от фонарей за окном, и все поглощает тьма.

— Нет, — сквозь стон выдыхает она, когда в боль в очередной раз вырывает ее из беспамятства. — Не хочу…
Боль берет ее тело в тиски. Заставив себя разлепить веки, Дина смеется сквозь слезы — это всего лишь Эдгар. Он без особого усилия поднимает ее и доносит до квартиры, и даже так подъем на третий этаж оказывается настоящим испытанием, но самое страшное ждет впереди, у неприметной коричневой двери с медной табличкой «301», за которой расположена ее квартира. Дверь защищена чарами. Их надо снять.

Дина смотрит на свои руки — пальцы распухли и сделались багровыми — и с трудом подавляет желание, выкрикнуть все проклятия, которые ей известны. Пытается сжать кулак, закрыв глаза и дыша через силу, урывками (больно, невыносимо больно, руку свело от напряжения до самого плеча, а пальцы, наверное, не сдвинулись ни на миллиметр), но потом забивает и, сделав пас рукой, посылает в собственноручно сотворенные заклятия магический заряд такой силы, что сжигает их напрочь вместе с замком. Об изяществе магии не заботится.

После заднего сидения «ауди» хлипкий диван кажется Дине лучшей кроватью на свете, но она опасается, что, если уснет, снова увидит тот самый переулок и перевертыша, зовущего себя Донни. Кто-то трогает ее за плечо, и Дине удается чуть-чуть приподнять веки. Не Донни, Эдгар сидит напротив нее, сжимая в руке стакан с чем-то темным, даря облегчение одним своим присутствием. Дина послушно пьет солоноватую жидкость, подавляя возникшее сразу же желание избавиться от содержимого желудка. Она знает, что он ей дает, и для чего, но от этого едва ли легче.
Впрочем, она быстро расслабляется, ею овладевает непостижимое спокойствие, блаженная умиротворенность, вызванная опьяняющим всепоглощающим ощущением безграничного счастья, которое волной прокатывается по те­лу, вытесняя собой все мысли, образы и слова.

нежнейшие чувственные прикосновения, и она блаженно купается в них, пока тело ее меняется, становясь мягким, податливым и жаждущим, и в животе у нее и в голове распускаются бутоны
мерцание всех цветов и оттенков солнце огонь кожа металл секс шелк алые розы на белом трещины в асфальте свет кости младенцы крылья кофе ваниль сандал белизна мрак звезды неужели это сон?

Дина просыпается там, где Эдгар ее оставил: на диване ее же гостиной, под светлым флисовым пледом, явно привезенным им, и у нее перехватывает дыхание. «О боже, я жива!» Никогда прежде она не чувствовала себя настолько живой. Она вытягивает руки перед собой и смотрит на свои растопыренные пальцы — тонкие, светлые, целые. Затем садится, не помогая себе руками, и ежится от холода. Замечает, что ведущие на балкон двери слегка приоткрыты, встает, чтобы их закрыть и лишь тогда понимает, что на ней по-прежнему распоротая майка и покрытые грязью джинсы. Ее передергивает от отвращения. Ей хочется немедленно броситься в ванную, сорвать, сковырять с себя эти вещи, насквозь провонявшие протухшими мясом и овощами, дерьмом и мочей, и избавиться от них навсегда, но она заставляет себя дойти до балконной двери. Открывшийся ей вид стоит каждой секунды проведенной в ненавистной одежде. Эдгар спит в кресле, свесив руку, так что она рискует затечь до полной потери чувствительности. Дина улыбается. Ее вдруг переполняет нежность к нему — нежность и смущение от того, что он все это время оставался здесь, а потом она вспоминает, как в шестнадцать или, скорее, в семнадцать, вечерами, лежа в постели, представляла, что он лежит рядом с ней, одной рукой обнимая за талию, а другой — расстегивает ширинку, и что ее рука… Дина спохватывается, замечая, куда тянется ее рука, разворачивается и, прихватив из шкафа в спальне  потертые джинсы, простую серую футболку и белье, решительно направляется в душ, смывать с себя последствия лечения вампирской кровью.

Стоит ей раздеться, и на нее вновь накатывают воспоминания. На этот раз они связаны с головокружительными видениями, спровоцированными вампирским наркотиком (хотя проснувшись она не помнила ничего, что видела, пока была в отключке — только ощущение невъебенного наслаждения). Дина стоит в ванной и злится. Ей приходится поднять руки к груди и прижаться ладонями к прохладному кафелю, чтобы не сжимать руку слишком сильно там, внизу. Дина злится, и врубает ледяной душ, и стоит под ним, дрожа и проклиная все на свете, раскрывая рот в беззвучном крике, до тех пор, пока не затихает охватившая ее совершенно иррациональная похоть. Дина злится, потому что теряет контроль.

Из зеркала смотрит привычное отражение. Не жертва насилия.
«Не жертва».

Она выходит из ванной, вытирая лицо полотенце. Мокрые волосы липнут к лицу, по спине струйками стекает вода. Спальня выходит в гостиную, объединенную с кухней. Дина замирает на середине комнаты, глядя на ту часть фигуры Эдгара, которая видна в приоткрытую дверь. Приказывает себе образумиться и собраться, но сама же находит, что возразить. За то, что она просто посмотрит, никто ее не осудит и за решетку не кинет, верно ведь?

Через некоторое время Дина все же переступает порог гостиной и просто молча смотрит на Эдгара, мучительно решая, что же сказать. Слепое безмолвие телевизора и деловитое молчание кухонных принадлежностей отчего-то совсем сбивают с мысли.

— Все хорошо, — говорит она наконец. Собственный голос доносится как будто бы извне — расслабленный, ровный, не ее. Тем не менее, она говорит правду. Сейчас все и впрямь хорошо, даже не верится.
«И могло бы стать еще лучше», — думает Дина, глядя на Эдгара.
В том, что мысли тоже не ее, она не уверена. Нужно сосредоточиться на другом.

— Если нужно отчитаться по всей форме, то я готова, — сообщает Дина. Доля равнодушия в голосе тщательно выверена. В том, что Эдгар Драйден, лучший друг отца, когда-то нянчивший ее и Вики, исполнил бы ее просьбу и сохранил случившееся с ней в тайне, она не сомневается (даже не зная, что он тогда ответил), но насчет Принца Порядка Драйдена не уверена и как профессиональный инквизитор, которого уже однажды застали врасплох, предполагает наихудший сценарий.
— Можем ехать прямо сейчас.

+2

6

Закрывает глаза и прислушивается по-настоящему: шум периодически меняет тональность, то усиливаясь — (дина отходит в сторону, вода хлещет на пол), — то почти сходя на нет. Эдгар успокаивается окончательно и отвлекается, щурясь на солнце; подставляет под прямые лучи руку, задумчиво разглядывает кожу. В который раз пытается представить, что значит — быть вампиром.
Не получается.

Почти стекает с кресла на пол, пересчитывая позвоночником деревянные перекладины. До хруста костей потягивается, запрокинув голову. Изрядно уставший от ожидания, пользуется возможностью пройтись по квартире — делать это при Дине, валяющейся в невменозе на диване, казалось неправильным.
Обстановка выглядит не слишком обжитой: ни большого количества личных вещей, ни фотографий, ни памятных сувениров, которые принято складировать в доме. Эдгар останавливается напротив диплома, висящего в самом центре стены. Переводит взгляд на раскиданные кое-где книги — большей частью, скандинавские детективы. Ближе всего лежит «Смилла и ее чувство снега». Под ней — истрепанный от времени сборник стихов Рейчел Шервуд.
(the man who told me about war
said, it's the only thing
that keeps us busy.
i thought of your fingers
on my back
counting the vertebrae
one by one.
the only thing?)

Эдгар кладет его на место, аккуратно поправляя уголок мягкой обложки.
Вспомнив о чем-то, подходит к холодильнику простой модели. От идеи заказать какую-нибудь китайскую лапшу отказывается сразу же — Дина, судя по забитым едой полкам, подходит к своему рациону серьезнее, чем можно ожидать от инквизитора с вечно ненормированным графиком. Обернувшись, замечает упавшую рядом с диваном футболку — ту самую, с дурацкими желтыми утятами — и подходит, чтобы подобрать. Ткань совсем жесткая от высохшей крови. Эдгар не уверен, что ее получится отстирать.

Она выключает воду. Он чувствует себя вором, который без спросу забрался, куда не просили; возвращается на балкон, без большой охоты садится в то же самое кресло. Знает, что ничего особенного не сделал — вряд ли Дина станет обижаться за то, что он присматривался к ее книгам, — но представляет (вспоминает) себя на ее месте и чуть заметно морщится.
Не стоило давать волю любопытству.

Терпеливо ждет, пока она подойдет сама. Все еще не уверен, что поступил правильно, когда остался — что чувствует девочка, над которой со всей жестокостью надругались? стыд и желание побыть в одиночестве? страх и острую необходимость в поддержке и защите?
Эдгар может дотянуться до нее — просканировать, совсем поверхностно, и получить ответы на свои вопросы, — но совсем не хочет лезть ей в голову. И, как обычно, избегает прямого взгляда.
(не помнит, чтобы хоть раз заглядывал дине в глаза с тех пор, как ей исполнилось лет десять)

— Тебе нужно поесть. Прошло больше двенадцати часов, — царапает ногтем изгвазданную футболку и кладет в соседнее кресло. Дина медлит, загораживая собой проход; он пару секунд ждет, пока она отодвинется — хочет пройти, не задев ее плечом. Неловкость растет с каждой секундой и заполняет доступное пространство. Эдгар ищет золотую середину в попытке удержать необходимую (?) дистанцию и не заставить Дину думать, что он шарахается от нее, как от прокаженной.
Грязной.
Оприходованной.

Совсем не уверен, что делает это правильно.

— Если тебе захочется о чем-то рассказать — я слушаю, но давай обойдемся без рапортов. Тем более, что... — неопределенно мотает головой; не договаривает, но вполне явно подразумевает Иэна.
Еще одна морально-этическая дилемма: отец имеет право знать, дочь имеет право молчать. Эдгар, в общем-то, может упереться лбом в профессиональную необходимость и доложить главе инквизиции о нарушении закона.
Но почему-то на выходе все равно получается какая-то херня.

Все было значительно проще, когда его величайший грех по отношению к Дине заключался в неосторожно подаренной коробке сладостей.
(может в любой момент воскресить в памяти ее несчастную мордочку, кое-где уляпанную шоколадом, и тяжелые взгляды кары — «оставила придурка с ребенком на десять минут, господи»)

— Но сперва поешь. Это сейчас тебе все в кайф после крови, а через пять минут хлопнешься в обморок, и что мне с тобой делать, — улыбается уголками губ, стараясь смягчить реплику, чтобы Дина не решила, будто он ее обвиняет. Догадывается, что улыбка вряд ли получается особо искренней, учитывая, что от ситуации в целом выкручивает нутро.

В голове едва укладывается, что кто-то мог к ней прикоснуться.
(закрывает глаза и видит дину — то в смешной шапке с кисточками, то на асфальте, с перебитыми пальцами)
Понимает, что если кто и расскажет обо всем Иэну, то точно не он.

+2

7

Облегчение Дины видно невооруженным глазом. Она собирает мокрые волосы в пучок и серьезно отвечает
— Идет.

Больше всего Дине хочется, чтобы Эдгар подошел и обнял ее. Хочется прижаться мокрой щекой к его груди, уткнуться в утешающее тепло, как в детстве, когда она выбегала из дома, чтобы встретить его первой, и с нетерпением скакала вокруг, пока он не поднимал ее на руки или не опускался сам, давая ей возможность висеть у себя на шее и тыкаться в нее носом. С тех пор прошло лет двадцать, теперь она сама может (хочет!) подойти и повиснуть на шее у Эдгара — ей даже не придется подпрыгивать — но ее останавливает его улыбка, в которой доброжелательность борется с печалью. Дина помнит, как он умеет улыбаться: широко, искренне, с морщинками в уголках глаз. Такую улыбку она хочет для себя, а не эту, наигранную, и она многое бы отдала, чтобы он улыбнулся ей как прежде. Все будет хорошо. Все уже хорошо.
Эта, наигранная, ее злит.
Дина благодарна за помощь, но жалость, ей не нужна.
И вот она стоит в своей собственной гостиной, шаркая голой ступней по деревянному полу, и не знает, как поступить: поддержать Эдгара, ободрить или оскорбить, задеть побольнее? Что ей сделать, чтобы до него наконец дошло, что она — не жертва? Благодаря ему, больше нет.
Но в одном Эдгар все же прав. Ей нужно поесть. Она разбирает просачивающиеся с балкона запахи общепита и свежего пива — внизу, практически под окнами, располагается бар, где, как успела убедиться Дина, готовят неплохие стейки — и у нее урчит в животе. По пути к холодильнику, Дина проходит мимо Эдгара, борясь с соблазном потянуться и коснуться его ладони, а лучше — накинуться на него с объятиями и поцеловать. Сегодня Дина может позволить себе даже это (сегодня у нее есть надежное оправдание — и для себя тоже — в виде остаточного эффекта наркотического опьянения), но не позволяет. Это всегда было самой трудной частью пребывания рядом с ним — не выдать своих чувств.
Она трогает его за локоть («А ты есть не хочешь?») — мимолетное бережное касание — и в ней снова пробуждается злость: повела себя импульсивно, не удержала в себе то, о чем не следует знать никому. Дверца стоящего в углу холодильника, когда Дина ее распахивает, ударяется о стену с такой силой, что остается только удивляться, как она вообще не отлетела.

— Может, съешь что-нибудь? — спрашивает Дина, роясь в холодильника. — А то хлопнешься в обморок, и что мне с тобой делать? — Эдгар при всем желании не может увидеть озарившую ее лицо улыбку, впрочем, она отчетливо слышится в голосе.

По пластиковым контейнерам разложена заранее приготовленная еда. Дина достает цыпленка, тушеного с овощами, и какой-то салат. Перекладывает мясо на тарелку и отправляет ее в микроволновку. Потом набирает чайник, и, пока таймер ведет обратный отсчет, подходит к плите, зажигает ближнюю конфорку и ставит чайник на огонь. Потом решает «на хер чайник» и вытаскивает из холодильника едва начатую бутылку бренди. Обиженно пищит микроволновка.
Дина берет с полки два низких граненых стакана — может быть, в одном из них Эдгар вчера размешивал кровь, но она не эстет, и бокалов специально для бренди в ее доме не водится — и наполняет оба почти наполовину. Один подносит к губам, принюхивается, морща нос, и делает огромный глоток. Сорокаградусный цветок теплом распускается в желудке. Дина медленно опускается на табурет, готовясь пересказать то, о чем не могла, не хотела вспоминать все это время.
Кайф и обманчивое чувство благополучия отступают по мере того, как она начинает думать. Горло очень скоро начинает болеть от сдерживаемых слез, но голос почти не дрожит. Она говорит долго, подробно и честно описывает все, что помнит, не упуская ни одной детали, но на Эдгара не смотрит, рассматривает сложенные на коленях руки (сопротивляется желанию поджать пальцы). Ближе к концу ее голос все-таки начинает дрожать, она говорит все все тише и последние слова буквально выталкивает из глотки, ведь делиться с Эдгаром приходится тем, о чем даже чем перед собой вспоминать было тяжело, стыдно.
Руки дрожат вместе с голосом.
Дина представляет, как будет повторять то же самое перед коллегами. Как еще обвинить подонка?
Не может перестать думать о том, что отцу придется прочитать отчет. От боли отчаяния сводит скулы. Хочется вцепиться в себя зубами, чтобы почувствовать другую боль; снова выпить вампирской крови, чтобы сжечь остатки комплексов и сомнений. Хочется сделать хоть что-то — она всегда делала, если могла что-то сделать.
Так почему бы и нет? Нет, правда, почему?

Некоторым порывам нужно просто поддаться.

Дина молча подходит к Эдгару и по-детски непринужденно обнимает, заведя обе руки ему за спину, щекой касаясь футболки.
— Я очень хочу его посадить, только не знаю как.

+2

8

Только глаза закатывает, выразительным фырканьем обозначая свое отношение к столь заманчивой перспективе. Человеческой едой предпочитает наслаждаться на расстоянии; в идеале — на красивых картинках с десятком фильтров. С трудом переносит как запахи, так и, за редким исключением, вкус, и совсем не любит те ощущения, которые дарит полный желудок. Знает, что это вопрос привычки, но после долгих перерывов вынужденные обеды кажутся сущим наказанием, и исключения Эдгар делает только для Кары.
(делал когда-то, если уж гнаться за точностью формулировок)

— Если это случится, пообещай не фотографировать и не показывать отцу. Он мне и так столько всего припоминает, что можно составлять список, — усмехается и тактично оставляет без внимания то, с какой силой Дина дергает на себя дверцу холодильника. Совсем не удивляется перепадам ее настроения; догадывается, что еще немного, и показная бодрость сменится отупляющим равнодушием. Что будет дальше, когда полностью пройдет действие вампирской крови, даже предполагать особо не хочется — тем более, что помочь он ей точно не в состоянии. Едва ли хоть кому-то могут помочь методы решения проблем, которыми пользуется сам Эдгар.
(«10 шагов к психологическому равновесию: засуньте свое нытье себе в задницу и идите работать, бляди ленивые» за авторством э. дж. р. драйдена, спешите приобрести в нашем онлайн-магазине)

Садится напротив, подогнув под себя ногу; от стакана с бренди отказывается, как до этого — от предложения что-нибудь съесть. Дина, в отличие от него, разом опрокидывает в себя половину; крутит в пальцах вилку и откладывает ее в сторону, так и не притронувшись к своей тарелке. Эдгар смотрит с легким недовольством, но прокомментировать не успевает: она начинает рассказывать раньше, подробно и монотонно, как будто пересказывает сюжет прочитанной книги. Выдает только голос, который начинает ощутимо дрожать ближе к середине истории.

Когда Дина доходит до той части, где перевертыш заставил ее звонить папочке, он невольно думает: «спасибо, девочка, что не позвонила». Ощущает предательское, малодушное облегчение от того, что все это не пришлось (и не придется — он, по крайней мере, об этом позаботится) выслушивать Иэну. Перед совестью оправдывается тем, что от этого уж точно никому не стало бы лучше, хотя внутри все равно поднимается волна липкого отвращения к самому себе. Эдгару безумно жаль Дину, но он никуда не может деться от уверенности, что случившееся ей стоит пережить, не впутывая отца.

Почти готов попросить ее замолчать, и от этого тошно тоже. Давит эгоистичное нежелание узнавать во всех деталях, что она вытерпела; позволяет выговориться, пускай даже слабо понимает, чем это может помочь.
(сам никогда не пытался, но вдруг с людьми это работает как-то по-другому?)
Уверен только в одном: перевертыш, посмевший отыграться на чужом ребенке, еще успеет пожалеть, что не сдох во младенчестве.

— Ты его получишь, — отвечает без тени сомнения. Несколько секунд скованно стоит, не зная, куда деть руки (и всего остального себя) — к таким объятьям до сих пор не привык и, в целом, не слишком любит, когда его трогают без письменного уведомления. Потом все же осторожно касается ее макушки; треплет каштановые волосы, стараясь не представлять, что несколько часов назад в них запускал пальцы кто-то другой.
Получается так себе.

— Без суда, — коротко и жестко подытоживает, когда Дина поднимает голову. Смотрит совсем чуть выше ее глаз, на нетронутые тушью ресницы.

+2


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » игровой архив » what do i have to say?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC