...пока что в пьесе не мелькает его имя в ремарках, а лаять они с Комендантом в присутствии подавляющего силой начальства приучились по команде.
Сложно упрекнуть Фаворита в том, что даже невзначай сказанная фраза у него громче призыва «рви». [читать далее]
14.04.19 подъехали новости, а вместе с ними новый челлендж, конкурс и список смертников.

dial 0-800-U-BETTER-RUN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » игровой архив » город не пережил блокады


город не пережил блокады

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://s9.uploads.ru/nYGy1.png
Jordan Harvey & Noah Morton;
11 мая 1945-го года, Австрия, окраина города Маутхаузен, военно-полевой госпиталь Американского Красного Креста;
В палатах с крестами заберу ключи, что полагаются граду, приняв с ними легчайшие оковы.

Отредактировано Noah Morton (2018-12-14 14:50:25)

+2

2

“Если спину чего-то греет солнце, это можно есть”.
Шесть дней, как Маутхаузен освобожден. 
Джордан живо помнит поленницы из истощенных людей, оставленных под солнцем. Они даже не гниют - нечему гнить! Мумифицируются. Высыхает желтая, пергаментная кожа, на которой невозможно найти спавшиеся вены. 
Их было так много, что два дня был слышен сухой стук суставов - два дня на повозки грузили, хоронили, хоронили, хоронили... Шишковатые птичьи колени да нашивки на бесхозных робах - все, что осталось.
Синие треугольники... Они боятся звенеть ложкой об алюминиевую миску, боятся резкого движения и звука, вжимают голову в плечи.
Красные, черные... кашляют кровью и не смеют просить ни воды, ни пищи. Щурятся на солнце слепыми щенками.
А солнце теплое-теплое, ласковое, как дитя.

Шесть дней они продолжают умирать. У Джордан не было никаких иллюзий, но разве можно подготовиться к этому? 
Все равно что поджать ноги и принять удобную позу на электрическом стуле: уютно ровно первые пять секунд, пока не переключат рубильник.
Слишком поздно для многих из них: смотрят... 
Смотрят огромными влажными глазами на одеяла, на одежду, на горячую еду, на женщин и мужчин - на людей. Запоминают, пытаются впитать как можно больше тепла, пока не подъехала очередная повозка. 
Смотрят...
“Сестра... сестра!” - шепчут бескровные губы узника, тело которого разучилось воспринимать еду. Джо держит его за дрожащую руку и закрывает ему вишневые воспаленные веки.
Они спасены, но цена так высока, так силен еще дух смерти здесь, что нет места радости. Изредка только кто улыбнется весне за окном. Наступающему лету...
Молодая сестричка собрала огромный букет полевых цветов - нашла же время! От яркого пятна в госпитале дышать стало легче.
Джордан устало оперлась спиной о стену, выжимая теплую тряпку. Коротко и неровно остриженные волосы - вши не щадят никого и методы борьбы радикальны - торчат рыжим ежиком. Руки её обветрены, а суставы болят от непрерывной работы, торчат заострившиеся плечи.
Это потом, далеко потом будет пятидневная рабочая неделя с обязательным обедом, мода на борьбу с избыточным весом (с идеалами, не сильно отличающимися от реалий Маутхаузена) и бунтарские ирокезы.
Сейчас - таз с остывающей водой и иссохший мужчина, который, быть может, отдаст Богу душу через час или два.
“Сестричка, сестра, я был художником когда-то... говорили мне, мол, голодная профессия... не верил, хе-кхе...”
Харви закрывает ему прозрачные, голубоватые веки.

Умирают ни за что, без причины и без следствия, в муках и во сне, ночью и днем.

Жужжит пчела над букетом: природа живет. 

От ведьмы тянутся десятки нитей, как с веретена: поддерживают тепло в тех мощах, у которых еще есть шансы выжить. Тело не тратит ресурсы на температуру. Шансов становится больше.
Харви устает и недоедает, и отбирать тех, кому нести в себе её огонь, с каждым разом сложнее. Если быть аккуратной и точной, огонь становится силой не уничтожающей, но созидающей.

Умирают, умирают, умирают...

Может, нет никакого смысла в этом?
- Иордан! - громко зовет её сестра в белом переднике. У нее странное произношение, польский акцент и добрые морщинистые руки. - Ио-ордан!  Долго ты! Посмотри, перевезут двоих сегодня, надо...
Джордан торопливо кивает, не хочет, чтобы было сказано вслух.
“Надо будет освободить место, а оно скоро освободится, обезболивающих мало, но хоть еды в достатке - пусть едят...”
И Харви кормит.

Хлорка разъедает облупившуюся краску стен и пальцы. Пятна оттираются тяжело. Суставы ударяются о суставы - там, во дворе.

Им сегодня пела птичка, залетев в окно. Были очень рады, начали улыбаться. Умерло только трое.

- Иордан, Иордан, сестра Иордан! - громкая полячка трясет Харви за плечо, вырывая из быстрого, украденного у забот сна. - Привезли, сейчас смотрют, потом сходи обязательно, один совсем плох! Так и отдаст Господу душу намедни... Помолись с ним хоть. Наш он, крещёный.
И Харви идет.

+2

3

[indent] — Мертвые есть?
[indent] — Да кто ж их знает!
[indent] — Если есть мертвые, вы их в школу несите. Раненых — в госпиталь. Раненых в госпиталь!
[indent] Среди тел Мортон не чувствует биения сердце. Маленький зверь паники просит откликнуться, чтобы его случайно не унесли в школу. Перед глазами белые стены. Рядом сосед по койке, хрипло вдыхающий воздух. Силы подводят. Совсем не может отличить мертвеца от тела с душой, только слабого, за которое едва-едва можно ухватиться.
[indent] — Сестра… — не срывается с сухих губ, а только выговаривается в чужом сознании. Маг как сумасшедший, бесшумно разговаривающий с самим собой. Мимо него проходят, не замечают, лишь бы не усложнять, не впечатлять — вдруг сердце не выдержит. Кормят тоже маленькими порциями. На мольбы не отвечают.
[indent] Ной забывает, как по-английски «свежий воздух». Как в припадке повторяет на немецком.
[indent] Собственные мысли будто чужие, и от них Мортон вздрагивает, правда, ряби по простыни от этого движения не создается. Но в разуме… Снова вся магия идет на укрепление костей в слабом теле. Снов он тащит на своей руке нациста, который хохочет, задыхаясь. Снова бунт пленных, снова уничтожение лаборатории, снова инъекция, замедляющая восстановление Иного, снова, снова, снова…
[indent] Буря внутри не отражается на  бледном как постельное белье  лице. Ангельское спокойствие. В черепушке звучит голос  вшивого немца, которые хотел застрелиться в комнате надсмотрщика. Ной не дал ему это сделать, придушил голыми руками и до последнего сжимал горло даже после того, как сердце его остановилось. Он точно был мертв. С улыбкой, в поношенной форме, но с прической как с утреннего туалета. В кругу смерти они все были оплотом быта, что уничтожал трагедию. Счастья в концлагере не прибавлялось.
[indent] «Только не газовая камера», — выделялась тогда мысль, которую Ной ни разу не озвучил. Он держал лицом, держался сам, потому что должен был понять, как Иных могли поймать, несмотря на осторожность. Дался в руки, чтобы потому терзать клыками, которых у него не было. Партия погладит его за это по голове. Партия примет его исповедь и простит, потому что это все ради общего блага — не дать нацистам узнать тайну. Убить как можно больше тех, кто желает убивать, уравновесив жажду и довольство.
[indent] — Исповедь, отповедь… — твердит Мортон, глядя в сторону глазами цвета запылившегося стекла в оконной раме. И взгляд такой — стеклянный. Рядом останавливается девушка. Он видит края ее одежды и руки сложенные в замок перед собой. Пытается дотянуться, даже поднимает кисть... Тепло чужих пальцев согревает ладонь доли секунды и пропадает вместе с призраком помощи. Ной понимает, что ему нужен воздух, того момента, когда его проносили по аллее не хватило.
[indent] — …помолись с ним хоть. Наш он, крещёный… — доносится из коридора. «Мне нужен воздух, а не священник…» — против воли хочет ответить Мортон. Забываются молитвы, потому что остается только тело, которому нужны силы. Силы. Как голодный зверь он ведет носом, чувствуя где-то поблизости мага, ослабленного войной, но еще полного живой силы. Мортон ждет, когда он подойдет и не спеша сядет на стул подле. Она.
[indent] Круга не начертишь для полного контроля, но уговорить, скользкой змеей пробраться в мысли из последних сил, чтобы вложить намерение пожертвовать собой — легко. И тогда она сама отдаст ему все.
[indent] Хватает за запястье… Путь к нервам слишком знаком. До боли. До огня под ребрами в месте, откуда давно пропали шрамы. С закрытыми глазами Ной откидывается обратно.
[indent] — Ты призрак… Моей совести?.. — хрип из самого горла выходит. Тихий такой. Джо надо наклониться, чтобы слышать. Но ее желаний инквизитор не чувствует, в тумане даже образ рыжей медсестры. Можно считать, что он остался один на один со смертью в этой борьбе. Дождешься от супруги инвалидного кресла даже для пациента.
Как легко время перебрасывает вожжи из рук в руки.

Отредактировано Noah Morton (2018-12-20 15:58:12)

+1

4

Тяжело быть женой пастора.
Джордан не знает, не представляет, как тяжело, ибо одна мысль о том, чтобы на веки вечные оставаться каменным изваянием, де-ко-рацией подле мужа-мраморной гаргульи...
Мраморная гаргулья кажется чем-то вечным и неуязвимым - бей её, кусай, жги её огнем и злыми словами, всё нипочем! - ровно до тех пор, пока Харви не приходится превращаться в слух, чтобы уловить слова в неразборчивом хрипе.
Обреченность во вздохе.
Бесконечную усталость в черноте под ввалившимися глазами.

И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.
Ной же обрел благодать пред очами Господа.
Вот житие Ноя: Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил пред Богом.
(Книга Бытие 6:7-9)

Вот она - благодать.
Вот он - Господь: женщина-клятвопреступница подле постели мужчины, жизнь свою положившего на служение Ему. Постель станет смертным одром, и Джордан не надо прилагать никаких усилий. Достаточно бездействия.
О, нет, это не он. Ной никогда не позволил бы схватить себя, истязать себя, довести себя до того состояния, когда под одеялом и не угадаешь, есть ли человек под ним, или то пух сбился в острые углы...
О, да, это он. Кто еще без приветствий и раскланиваний посягнет на разум мага слабее? У кого хватит черствости и способностей? В болезненном состоянии Ноя Джордан видит что-то символическое даже: наконец лицо пастора, тело его выглядят так же, как душа его.
Истощенная, холодная и больная.
Она еще помнит Миранду, не может не помнить - и до сих пор гадает в бессонные ночи, не оказалась ли та пытка Мортона роковой в судьбе девочки, не потому ли огонь её погас так быстро, что душу её пережевало да выплюнуло в тот день на острове Эллис?
Кто знает?
Господь знает.
Но не скажет.
Потому что Мортон - человек праведный и непорочный, и Господь на его стороне, и ему - подушка под головой, а ведьме - погребальный костер.
На башне спорили химеры: которая из них урод?
- Чтобы встретить тебя, нужно посмотреть в лицо каждому умирающему в Австрии, Ной? - негромко, чтобы не привлекать внимания, шепчет Джо, и ловит себя на какой-то мстительной радости.
Нет, не так.
Не так...
Давно это было, давно истлел прах девочки, давно затянулись шрамы.
Ведьма сжимает ладонью слабое запястье и считает удары сердца. Растерянно барабанит пальцами по крахмальной простыне. Думает.
- Разве может быть призрак у того, чего не существовало ни дня? - выдыхает сестра Иордан в теплый весенний воздух.
Заслужил ли Ной судьбы, которая ждала его здесь, в затхлой палате с облупленными стенами? Ведь жил праведной жизнью, как знал и как умел.
Не пришло ли время для Джордан усвоить-таки урок, научиться терять?
Потерять здесь, в Австрии, воспоминания свои, детство и отрочество свое, обиды свои, грехи, радости, исповеди и приступы счастья?
Похоронить здесь, как похоронила Миранду, как Ной похоронил детей своих до Джордан.
И душа её будет тоже - холодная и больная, по стопам отца своего.
Пульс на холодном запястье так слаб. Маг, кажется, не надеется ни на что. Джордан чувствует себя уязвленной на мгновение.
- Сестра Ио-о-ордан! - тянет полячка с недр госпиталя, и кажется, что само здание зовет её. - Сестра Ио-о...
Джордан поправляет подушку под головой Ноя и укрывает его одеялом до самого подбородка. Распахивает окно в палате - и нити силы тянутся от ведьмы и к Ною, и к соседу его, не давая замерзнуть костям.
За окном шумит листва, будто и не было здесь ада на земле.
- Доживи до вечера, - сжав руку Мортона, негромко говорит ведьма, склонившись, - Я вернусь.
- Иорданнн... - ревет госпиталь, и шаги Харви затихают в лабиринтах коридоров.

+1

5

[indent] Ной медленно вдыхает и выдыхает. Его память прохудилась в самых важных местах, старость находит вечно молодого — вечно старого — мага на пороге четвертой сотни. И он не может созвучно Харви прошептать то, что он говорил тогда, тридцать лет назад. Но понимает. Каким-то внутренним составляющим, что существует отдельно от сердца и души, от разума и инстинктов, к чему она все это. Хотя прожили они за столько лет вместе так мало… Мортону кажется, что он знает дочь свою, супругу свою всю жизнь, будто и не было странствий в одиночестве. Почему? Потому что им нет дела друг до друга, если нет таких встреч? Потому что они все еще связаны какой-то долей симпатии? Потому что наконец-то достигли хоть какого-то понимания, постояв на стираемых временем следах друг друга?
[indent] Инквизитор смотрит на медсестру рыбой, выброшенной на сушу, — приоткрыв рот, бесконтрольно вращая глаза и сжимая пальцы на руке, которую держит в тисках врача Харви. Как он пытался подобраться к ее нервам, так она подбирается к его артерии, но не для того, чтобы прокусить, окрасив простыни в багровый, а чтобы отсчитать время жизни.
[indent] — Прискорбно… — только выдыхает в ответ Ной, нащупывая в словах Джо язвительный яд, от которого едва ли не болячки возникают на коже. Он лежит здесь как пыльная вещица — она ходит по всему госпиталю как его душа. Она и душа для каждого прикованного к постели, отвечающая за его жизнь, проживающая его жизнь на ногах. Священник попросил бы отнести часть своей души на воздух. Все-таки они в Австрии — здесь Дунаем задыхается ветер, здесь горы — призраки на границе неба и земли. Попросил бы, но не произносит вслух больше ничего. Остается взгляд. И сжатые руки.
[indent] Вдоль костей бежит золотая нить, тянется от этого сплетения пальцев вдоль всего тела. Греет. В ту же секунду сквозняк лениво поднимает тюль, наполняя камеру — комнату, Ной, теперь эти коробки снова можно называть комнатами и палатами, — свежестью и запахом прибитой к дороге пылью. Все еще где-то бежит голубой Дунай.
[indent] — Доживи до вечера, я вернусь, — шепчет она, растворяясь. Вот и нет призрака, который подарил обещание. «Если Бог будет со мной и сохранит меня в этом странствии, даст мне хлеба в пищу и одежду на плечи, так что я  в е р н у с ь  и буду жить в мире в доме моего отца, и если Господь будет моим Богом, то этот камень, который я поставил, будет памятным знаком, и будет здесь Божьим домом, и от всего, что Ты даешь мне, я дам Тебе десятую часть». Расправляя легкие в тесной клетке из костей, что греет золотая нить, освобожденный запирается в истории Иакова. Ресницы дрожат. Проваливаясь в сон, он не замечает, как уносят его соседа. Уносят в школу. Мортон давно не спал так, чтобы не прощупывать каждое чужое горло. Хочется верить, что золотые нити обернутся его защитой, если что-то снова произойдет. И Ной верит, что также обнимала его мать, пускай ни настоящей, ни приемной он почти не помнит.
[indent] Время вгрызается в память — Мортон вгрызается в сон, пока его жилы полнятся силой. Тело нейтрализует действие инъекции. Ему не надо много лекарств, чтобы выжить. Так бы погиб уже сотни раз. И погибал — на бумаге, в воспоминаниях, в записях. В глазах неблизких близких умирал десятки раз. В глазах Джо издыхал червем на земле, растоптанным каблуком в дождливый день.
[indent] К вечеру воздух становится холоднее. Его будят невзначай. Он садится в постели, слепо щуря глаза на горящую керосинку возле новенького инвалидного кресла, что пристроено возле открытой двери. Говорят, что за госпиталем есть небольшой сад, в нем гуляют бывшие заключенные. На той стороне города их темница. Надо еще немного поесть. Ной выглядит здоровее — только так он объясняет, почему его с такой радостью всякий раз оставляют в одиночестве, несмотря на перевязку, которую сделали сразу после штурма.
[indent] Чуть позже поменяют.
[indent] Солдат созерцает. Сердце учится биться снова в ритме могилы. Незаметно снова засыпает. Наверное, Харви ему только померещилась. Как напоминание об австрийском трофее возникла и пропала в глубине госпиталя. Ее сжирает этот монстр, который чавкает судьбами, разбивая того, кто отдает себя другим, на сотню тысяч осколков. Даря каждому по осколку, Харви оставляет что-то себе? Оставляет что-то на будущее?
[indent] Она не оставила ему даже символа. Не жена ему и не дочь. Еще одна медсестра, которая вернется, сжалившись над полусумасшедшим мужчиной, что все еще верит, что Бог их спасет. В полудреме соображается лучше, когда вместо колец и нательного креста есть золотые нити, греющие даже на последней своей силе.
[indent] Рядом присаживается на стул ставшее тело, тепло становится слабее. Мортон поднимает веки и медленно разминает мышцы затекшей шеи. Как замер в тот раз, так и остался. Только согнулся и руки в замке выложил не на стол, а на одеяло, подбитое к подбородку. Была пауза в полдня, чтобы придумать, что сказать, но ее не хватило.
[indent] — Ты расстроена, потому что надо тратить на меня бинты, когда можно было бы помочь кому-то.. другому? — у него жесткий выговор человека, который почти полвойны говорил на немецком. И взгляд такой… Смирившийся. Против взгляда уставшего, а не расстроившегося. Может, на его месте должна быть Миранда. Живая. Здоровая. Что с ней случилось? Живет себе красиво в Америке и ждет с войны кого-то?
[indent] Ноя ждут в «партии» с результатами. Долг заменяет любовь.
[indent] Кто ждет Джо? Сотни, если не тысячи, пациентов. И она приходит так, что не надо ждать. Этот легион давит какого-то американского летчика-добровольца-связиста-танкиста-пленного пятой.

+1

6

Тени сгущаются под тиканье часов, под стоны раненых и больных, под плеск воды и шорох одежд.
День за два, год за жизнь.
К этому невозможно привыкнуть, не найдется ни в людях, ни в Иных столько стали и мороза, чтобы хладнокровно наблюдать за последствиями нечеловеческой ненависти, захлестнувшей мир. Кажется, сама эта ненависть и не отсюда вовсе, не под солнцем выросла: будто выплюнула её Тень черной патокой в человеческие глотки, и сказала - живите как умеете...
Жить люди с такой ненавистью не умели, умели только умирать.

- Иордан, сестра... - голосит госпиталь десятками, сотнями голодных ртов.

УБЕЙТЕ ЧЕРТОВЫХ СОБАК, УБЕЙТЕ, БОЖЕ ПОМОГИ, БОЖ-ЖЕ!!! - кричит, надрываясь, санитарка, заламывает руки, трет глаза, размазывая по щекам соль. В школу пробрались голодные собаки - из тех, что не сбежали и еще не погибли под прикладом. Собаки жрали человечину, жадно отрывали куски посвежее, где плоти побольше, и отбегали в тень ломаных колченогих мольбертов.
На мольберте - рисунок из другой эпохи, почти наскальная живопись: желтая трехногая лошадь в зеленый горох-яблоко, четвертая нога не дорисована. Чудо чудесное, как хороша эта лимонная лошадь в этом скорбном месте. Как солнце...
Два выстрела заканчивают жизнь голодных собак, Джордан в госпитале инстинктивно вжимает голову в плечи и падает на колени, а больные - плачут.

Высокая температура, бред.
Пить, пить, пить...
Нет времени задумываться, вот только моргнешь - встает перед глазами лицо Ноя, глядящего в смерть.
Чует - уносят второго, не нужна ему больше нитка-поводок, и воды ему больше не нужно. Нужно доброе слово в путь и первая горсть земли, брошенная женской рукой... Джордан обрывает нить и переплетает её с артерией Мортона, опоясывая мягким теплом, лимонной гуашью.

Очень хотелось сладкого, аж челюсть сводило иной раз. Мозг жадно просил сахара, и слышать ничего не хотел о нормах и ежедневном пайке.

Эти - вернутся домой, эти - нет. Другим некуда возвращаться, и Джордан в их числе. Сама себе дом, сама себе улитка, а в раковине - черным-черно и ни окон, ни ситцевых зановесок.

Зановеской же прибинтовывают искалеченную руку к телу бывшего пленника: после гангрены не шьют, боясь повторного заражения. Вычищают. Вот на это дело, видимо, и пошли занавески.
Анальгетиков критически мало.

Кто-то из больных схватил её за руку больно и цепко, до синяков. Джордан не запоминает, кто, не держит зла - некогда играть в Фемиду, а там сочтемся.

Некогда...

Что видел Ной, что привело его в это ужасное место, какая злая дорога? Очередное задание?.. Джордан собственными руками его придушит, если так.
Дурной, дурной, дурной.

Воют собаки в молочном тумане, воют и боятся подойти.

Джордан запускает саднящую, высохшую от медицинского спирта руку в мешок с остатками своих вещей. Там, на дне, пальцы нащупывают что-то твердое размером со спичечный коробок. В металлической пряжке Джо видит свое отражение и хмурится: глаза кажутся огромными из-за коротко стриженных волос и заострившегося лица. Война забрала у нее остатки девичьей мягкости в чертах, выточила скулы. Пальцы выцарапывают из подложки вшитый стекляный прямоугольник: флакон с янтарной, коньячной жидкостью.
Харви, боясь угадать, чего стесняется больше - вида своего или самого стеснения своего, - накидывает на голову не то платок, не то шарф.

Как плохо разошлись их пути - и как хорошо... Никто не умер в тот день. Разве что брак и прочие условности.

Она прикрывает окно, сквозняк утихает, ветер свистит в черных от копоти трубах.
Опустившись на стул, понимает, как устала, и плечи её опускаются, руки висят плетьми. Не знает, с чего начать. Так много хочется сказать, так мало верных слов, а слов, о которых не придется жалеть потом - еще меньше.
А ведь могла бы оставить его и уйти. Смалодушничать, приберечь себе драгоценный флакон. И не простить себе этого никогда.
Воевать - не её дело, судить - не её дело, хоронить - не её дело. Её дело - поддерживать огонь.
- Я не расстроена, - устало улыбается, скользя взглядом по высокому лбу, по коротким - короче, чем у нее, - волосам. Заглядывает в глаза, пытаясь считать эмоции. Нет, не знает она, что это за выражение.
Быть может, Мортон погиб давно, а перед ней - скорлупа его, хрупкая настолько, что боязно обнять?..
Так странно чувствовать жалость к нему...
- Я не расстроена, - повторяет, - Я устала. Почему мы с тобой всегда встречаемся... так? Когда что-то случается. Что-то ужасное.
Джордан обводит палату взглядом.
- Теперь ты один здесь... Несколько дней назад здесь яблоку некуда было упасть. Было мало места, мало кроватей. Теперь здесь есть эхо. Ведь знаешь, почему? - Харви устало качает головой, - Из-за таких, как ты, все это происходит. Война. Не можете сидеть на месте, рветесь что-то доказывать друг другу, амбиции ваши идут впереди вас...
Очень мало слов, о которых не придется жалеть. Лучше - действовать. Джордан медленно, будто боясь спугнуть, тянет руку к ладоням в замке - вкладывает флакон.
- Это все, что есть у меня, все, чем я могу помочь, Ной, - держит за руку, - Все, что осталось от Миранды. Крупица её силы. Самая крошечка, прежде чем... Хватит войны. Я устала. Я хочу домой.

+1

7

[indent] Ной не боится посмотреть на Джо, что прячется за платком, но не скрывает своего взгляда. Пока инквизитор рассматривает закрытое окно, он чувствует на своем лице покалывание какого-то внимания. Все еще не слышит пульс, но чувствует бурное течение мысли — поток из застоявшейся воды, в которой стирали бинты, порванные на лоскуты рубашки, портянки, одежду. Но когда жажда скребет горло, не разбираешься во вкусах. Когда холод ночью пробирает до костей, жмешься к любому теплу, невзирая на расхождения, выстроенные стеной между родными людьми.
[indent] — Потому что в мире, где каждый человек от рождения несет в себе часть первородного греха, нет покоя, дитя. Господь борется лишь с несправедливостью. Добро и зло творят люди. Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное, — склонив голову набок, Мортон не думает. Его уже как крест, который оплел плющ и за который цепляются корни деревьев, не сдвинуть. В землю вцепился своими убеждениями, пошатнуть которые пытаются страхи: выживу ли, выживет ли Джордан, доберусь ли, нужен ли, не опоздал ли? — А я, значит, бываю тем кондовым добром, что с ножом в одной руке и береттой в другой. Именно так оно и должно выглядеть. Кто бы сомневался…
[indent] Грустно усмехнувшись, священник дает себе право на иронию в голосе, когда жена едва ли не со всхлипом вкладывает в его руки маленькую пробирку с коньячного цвета водой. История Миранды замирает в пузырьках воздуха, блестит в свете керосинки, которую стоил бы погасить, чтобы сэкономить топливо. Стоило бы медсестре поспать, чтобы не сорваться, не поскользнуться на чужой рвоте, не закончить в обмороке. Иные сильнее, но предел силам есть.
[indent] — Оставь себе, — белые руки с синяками и кровоподтеками перехватывают мозолистые, сжимают в горсти и возвращают флакон. — По закону военного времени это должно остаться у тебя. Война все еще идет, Джо, как бы мне ни хотелось тебя обнадежить.
[indent] Та же рука, что в полутьме похожа на сухую ветвь, тянется к платку, отодвигает его. Сухие губы касаются лба. Не обнадежить, но успокоить. Чтобы душа не жила жизнью каждого, а эгоистично заперлась в своей кладовой. Только на это сил менталиста нужно больше, чем на страх, поэтому успокоение от священника исчерпывается костлявыми объятиями. Отложить в сторонку воспоминания об американском островке, где ломается и рушится все, что когда-либо строилось по другую сторону океана. Отложить, запереть, забыть на время, как чаще всего забываешь о боли.
[indent] В детстве Харви объятия были другие. Кошмары в ее представлении тоже отличались, потому что не ведала она, кто ее отец. Знала только, что не родной. Может, чего и больше боялась, только Ною не рассказывала, а, сцепив зубы, боролась так отчаянно, как сейчас требует справедливости от Бога. Нет, не от Него. От раба его, коему за века стали ясны основы. 
[indent] — Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера… Веру мы утратили давно, Джо, когда еще отправили детей в Крестовый поход… — гладит по спине, где должны лежать длинные медные волосы. Но их нет. Острижены. Как солдат, постреленок, которого впервые выплюнуло в войну. — Но все остальное остается. Когда проживаешь много лет, начинаешь понимать, где душа, а где лишь тело. Ты не берешь на себя право или ответственность, это просто опыт.
[indent] Сейчас у него цель — дотянуться до улицы, где пахнет не спиртом и не грязным человеческим телом, а весной. Зря он пытался до нее дожить? Или же она пахнет жестким мылом так же, как и Харви? На грубый говор ее имя сейчас кажется действительно грубой шуткой родителей. Неправильно произнесенное назвище. Жаль, не понять, как именно оно должно звучать.
[indent] — Поспи, если устала так сильно, что уже не можешь видеть нас, солдат, убийц, — он бы нагнал на нее дрему, если бы были силы. Поспать сидя сейчас — неплохая альтернатива беготне по госпиталю. Там страхи выдуманы, если положить под подушку амулет, то их совсем не будет. Ной такой сделает за час из подручных средств — на пару ночей хватит, а это и так благодать. Себе он сны от части просто запретил видеть, чтобы не смущаться знамениями, пророчествами и лжебудущим. Не его судьба говорить, что да как случится. Высвобождая Джо из своих объятий, Мортон может только словами ее уговаривать, без подпитки в каждой гласной. Да и стал бы? Тогда, на прошлой Мировой, уже не Великой, не принялся за ведьмачье дело. А вот на благо… Стоило бы заколдовать ее ей на благо. В другое время. — Или давай прогуляемся. Думается, мне хватит сил вместе с пледом переползти в кресло.

+1

8

Господь всегда был с тобою, Ной.
Господь всегда был с тобою, Ной.
Но и Господу нужен отпуск - погреть вековые кости на песках Ватулеле и заглянуть за край земли, поздороваться со слонами, подмигнуть черепахе... Потому ты оказался здесь, Ной Мортон.

Даже стоя одной ногой в могиле, не отступает он от своих убеждений, продолжая объяснять, рассказывать... Даже сейчас скрипящее горло не может избавиться от снисходительного тона, который в былые времена вызывал в Джордан горячее желание сомкнуть пальцы на шее Мортона до хруста. И потрясти.
Чувствуя отголоски этого желания, Джо немного радуется даже: хоть что-то остается неизменным.
Хоть что-то в этом кошмарном остове осталось от её отца и мужа, и это дает надежду.
- Ты дурной, - морщит нос она, когда колючие пальцы возвращают флакон в её ладонь, - Дурной и без чувства самосохранения. Можешь даже не спорить - был бы инстинкт, ты бы здесь сейчас не лежал, не отказывался от помощи собственной жены и не читал бы нотации ведьме, которая может тебя сожрать в любой момент. Дур-ной.
Харви обрастает колючками, что ехидна, едва не скрипит зубами - её обижает самоуверенный отказ мужа. Неужели он даже сейчас полагает, что обойдется без помощи, что он сильнее, что знает всё наперед? Что Харви настолько бесполезна, что можно отказаться от её подарка, даже когда на редкое дыхание пастора слетаются грифы, вороны да стервятники?..

А было бы приятно - попрекать супруга тем, что он пережил войну за счет той девочки, которую едва не убил.
Даже сейчас Джо не сомневается, что они доживут до конца, каким бы он ни был.

Рука - чужая, жест - знакомый с детства. Джордан, чуть помедлив (можно ли? зачем? унизить еще?) подается вперед, где лба касаются никогда не улыбающиеся губы, продолжающие разбивать доводы ведьмы.
- Я ведь действительно могу сожрать тебя, - шуршат в темноте невидимые колючки на голове, лопатках, хребте, - Почему нет? Ты сейчас слаб, а мне не помешало бы больше силы: способности мои ограничены...
Горячая ладонь гладит её колючки.
О, нет, не представляла она, насколько он слаб.
Её как будто обнял труп.
Горло сдавило: много зубодробительных подробностей слышала она о происходившем в лагере (они хотели остаться вместе, их желание было исполнено: их вместе отправили в крематорий, ха-ха!), но никогда не представляла себе Иного на месте всех этих... этих всех...
Тем более - кого-то близкого.
Растерянно обнимая сухие плечи, Джордан осторожно пробегается пальцами: отличное анатомическое пособие. Acromion торчит, как коготь на крыле летучей мыши. Из ключичной впадины можно пить утренний кофе - осталось найти кофе. Со вздохом она складывает руки на шее мужа, стараясь не переносить вес.
- Я не хочу спать, - капризно морщится, - Я хочу, чтобы война закончилась. Но я же не могу пойти и уговорить всех вас, солдат и убийц, не убивать и не... солдатить. Я делаю все, что в моих силах, но этого мало... А еще такие как вы - гордые и высокомерные! Что стоило тебе принять этот флакон? Ничего. Это очень мешает моей работе, правда. Твоя гордость... Ужасно мне мешает. Сделай с ней что-нибудь. Мужчины... Господь, да верни Адаму его ребро, наконец, он всех достал.
Джо оставляет флакон на кровати и встает, чуть пошатываясь от духоты.
Где-то в нутре госпиталя раздается протяжный стон, переходящий в прерывистый влажный хрип: задыхается.
Ведьма вздохом и коротким приказом гасит керосинку, подкатывая кресло поближе к кровати. Если им понадобится свет, она зажжет его сама, своими силами, ибо силы Иной - ресурс восполняемый, а керосин - нет.
- Ну, давай попробуем, почему нет? - ведьма смотрит оценивающим взглядом, - Скрести руки на груди, а я помогу тебе спустить ноги. Если закружится голова или будет больно, скажи, пожалуйста, раньше, чем умрешь. И не пытайся помочь сильно, я сделаю все сама. Не переоценивай себя.
Обняв Ноя со спины и осторожно подхватывая скрещенные руки (синие, местами фиолетовые) под локти, Джо со вздохом переваливает его в кресло. Он похож на выброшенного на берег кита. Такой же большой и беспомощный.
Джадд закутывает мужа в одеяло, кутает ноги, прячет руки, и нити силы скользят по периферическим сосудам, грея. Тело Ноя, не понимая, что происходит, решило отапливать только сердце и голову.
Если бы киты могли нравоучать...

После короткого разговора с охраной госпиталя их выпускают во двор; охранники говорят, что не положено и вообще - он, бывший пленник, может причинить вред медсестре.
Джо говорит - посмотрите на него, он может причинить вред, только если умрет у меня под ногами и я об него споткнусь и пролью на себя чай. Дефицит одежды, сэр, дефицит сигарет (можно парочку?), дефицит чая, сэр, конечно, можно на чашечку чая, но потом, потом!.. После войны.

- Как здорово. Как хорошо... - фыркает Джордан, когда инвалидное кресло прекращает скрипеть колесами на достаточном удалении от людей.
Над ними раскинулось звездное небо, и звезды светили так кристально-чисто, ярко, что жить хотелось, и петь хотелось, и не было здесь ни войны, ни скорби - только небо да Иные...
Дышать легко и вкусен воздух.
- Выговор этот... акцент... он ужасен. Если вернемся, надо будет поработать над этим.
Щелчком пальцев Джордан прикуривает.

Отредактировано Jordan Harvey (2018-12-23 23:58:06)

+1

9

[indent] Мортон ничего не отвечает на угрозу. Будучи слабым, он все равно ощущает их как бурчание маленького гризли, которому только предстоит обзавестись аурой хищника. Медведиц бояться стоит, но только когда они окатились. Харви уже потерял кого-то, кого она защищала как дочь, сердце не скоро заживет для новых свершений, что даже выше доли медсестры. Совсем не страшная… Маленькая хрупкая женщина, которая без видимого труда перетаскивает мужчину, бывшего вдвое ее больше, с кровати в кресло. И ее не боишься, хотя жмешься к спинке, заворачиваясь в одеяло, и становишься в разы ее меньше, слабее. Взгляд ее глаз направлен прямо, когда Мортон как кукла с оборванной нитью от головы болтается — то закроет глаза, то откроет и глянет вбок, то закатятся они до белых с красными следами пятен. В госпитале нет ничего интереснее всех тех, кого он уже видел. Но мелькают пейзажи за окнами, на которые не хватило штор, и что-то ужасное знакомое дополняет лица измученных пленников концлагеря. Что-то гремит ревом мотора мотоцикла, обгоняющего неровный шаг за несколько мгновений, чтобы поднять пыль и запачкать выжатые легкие еще больше.
[indent] Прочистив горло болезненным кашлем, Ной утыкается лицом в собственное плечо, а потом выпутывает руки из захвата одеяла, чтобы потом все равно спрятать, когда Джордан беседует с охранниками. А о нем — как о вещице. Но инквизитор даже не против — ему никто не мешает удивляться знакомству с пейзажем, хотя не сказать, чтобы Австрия везде была одинаковой. С разных сторон равнин и гор ему пришлось побывать, пройтись от самой границы, проползти на брюхе со стороны Чехословакии и пролететь над море со стороны Англии. Нужны ли эти сравнения, если едва все эти границы не были уничтожены?
[indent] Рыжая ведьма катит кресло дальше, а мысль священника накручивается на колеса, пропадает в пыльной дорожке. Ему дышать становится  т а к  свободно, что кажется еще немного и он растворится в воздухе, став частью силы, что не впиталась в него, не поместилась в старом одряхлевшем скелете. Но наступает на горло какой-то невидимый кованый сапог, от которого ждешь подвоха.
[indent] — Ты не знаешь, как называется эта дорога? — скрипуче и заметно растерянным голосом спрашивает Мортон, когда они останавливаются и Джо закуривает. Чтобы не слышать запах, инквизитор самостоятельно пробует проехать вперед. Что-то у него даже получается. Он смотрит на невидимый горизонт, обозначенный потерянным поясом звезд. Так смотришь — они есть. Но в какой-то момент пропадают. И оттуда идет тракт. Истоптанный, разбитый каблуками, голыми пятками, колесами тяжелых машин и танками. Зачем здесь должны были быть танки? Здесь ходят люди без оружия. Ной моргает медленнее. Его греют теплые нити Джо, разворачивая в его сердце конвертик с благодарностью, воздух раздувает меха магической силы, что шустро начинает восполнять резервы Иного, но сам инквизитор как будто валится на обледенелую землю, лежит на ней полутрупом и слышит как знакомый еврей ему повторяет «вставай, вставай, а то они тебя застрелят, конвой уже близко, вставай, не то застрелят, ай, пропадай ты как хочешь». Но стоит только пленнику отойти дальше, выровняться ряду, из которого выпал Мортон, как тот, ковыляя на длинных ногах, возвращается. Неодобрительно на него смотрят серые глаза немца, у которого виды на тех, кого он подозревает. В чем? Как оказалось во многом.
[indent] — Я тоже не знаю, но там дальше Дунай Бундесштрассе, она идет почти по берегу реку. Но я ее не видел. Мне про нее говорили, — заглядываясь на горизонт, священник думает о той самой голубой реке, которую не увидел Йонас из-за того, что слишком много о ней повторял. Мортон вот молчал, когда спрашивал о том, что у них осталось. Их так часто вытряхивали из мешков из-под картофеля, чтобы собрать кости уже в новом месте, что естественно даже у самых бережливых ничего не осталось. Большая часть вещей Ноя все еще во Дворе в Праге. Но есть то, что обычно носится возле сердца, заставляет его не пропускать удары. Такие вещи, как флакон Джо.
[indent] — Сильная женщина, сделаешь одолжение для слабого мужчины? — он разворачивается, на новеньком кресле это получается довольно просто, хотя сам Пастырь никогда не пытался ездить на таком. Он снизу вверх смотрит на рыжую ведьму, сложив пыльные руки на острых, спрятанных под одеялом коленях. Выглядел бы мальчишкой, если бы не постарел. Но Харви сейчас являет сама собой смысл слова «мать». С сигаретой в зубах, от которой расходится дым. Может, это раздувается домашний очаг, который все же был? — Ваш госпиталь стоит посреди дороги, где прошел марш смерти, да упокой Господь души всех, кто не прошел его до конца.
[indent] Это не то испытание, где стремишься за победой. Здесь жить хочется, а потом нет, а потом снова хочется, а потом тебя между лопаток приставляют дуло, потому что ты сам не заметил, как остановился и блюешь тем, чего нет, на дорогу. Это упрямое «иди» отпечаталось на веках с внутренней стороны, на черепе, на коже, впиталось с кровью. Да заберите же всю кровь с этими воспоминаниями!
[indent] Старая память разгребает завалы боли, пока Ной ведет по одному только Богу ведомому маршруту. Здесь, здесь, не здесь, вот тут точно, да… А потом он останавливается, смотрит на пустой буерак у дороги, вокруг которой выстроен госпиталь, и думает. Стоит ли? Не знак ли это, что все, похороненное в Тени, должно быть там забыто и оставлено? Он ведь мог целиком там спрятаться и подождать, пришли бы американцы, и он бы с большими силами присоединился к ним…
[indent] Надсмотрщик был бы жив и знал бы о Иных. Миссия была бы провалена.
[indent] Поэтому в Тени спрятан только его очередной провал, только тот, что не отпускает его теперь сейчас ни на шаг.
[indent] — Знаешь, чему учит война? — склонив голову так низко, что его глаз не было бы видно даже под светом звезд, Но смотрит в этот темный овраг как в бездну. — Она учит сожалеть, что что-то не успел сделать прежде, чем кого-то потеряешь. В бараках смерти много о чем начинаешь думать, путая себя с трупом и пытаясь доказать обратное. Я так долго думал… Нельзя человеку долго думать. Ему может оказаться больнее жизнь, чем смерть. Скажи мне, Харви, было ли что-то, о чем ты сожалела на войне, когда вспоминала здесь же мирную жизнь? Что ты «не успела»?

+1

10

- Эта дорога? Нет, не знаю, - выдыхает с сигаретным дымом Джордан, вытирая о воротник отчего-то вспотевшую ладонь, - Ты не хуже меня знаешь, что я женщина скорее обаятельная, чем симпатичная, и скорее симпатичная, чем умная. Так что - нет.
Коротко усмехается (лицо забыло, как улыбаться - неприятно тянет уголки сухих губ) и прикрывает глаза, привыкая к темноте. Темно и влажно, только уголек сигареты и приглушенный свет госпиталя где-то там, за спиной.
Хорошо здесь и спокойно...
Мортон разворачивается - Джо не мешает, но неодобрительно хмурится. Поднимает взгляд к небу и без труда находит звезды, из-за которых случилось все плохое и хорошее.
Под той звездой рождена, как говорил Ной - хорошо ли это, плохо ли, но уже случилось.
Под этой венчалась - и вот они здесь, виновники торжества, и это хорошо, потому что живы они.
Под третьей ушла Миранда - плохо, потому что не должно родителям хоронить детей, пусть и названных, и хорошо, потому что...
О, в этом Джордан себе не признается.
- Я сделала тебе одолжение, когда не съела тебя, - хмыкает Харви, нарочито грозно выводя тлеющей сигаретой узоры-круги в темноте, - Но согласна сделать еще парочку. Три - хорошее число. Счастливое.
Война и несчастья вынуждают закостенелых атеистов сочинять нескладные молитвы, смешивают в одном котле враждующих доселе Богов и языческие обряды вкупе с приметами.
А может, она просто ведьма, и ей положено?
Харви замолкает, роняя в траву окурок.
Как бы ни глумилась она над Мортоном, как бы ни огрызалась, ни колола словом, не было в ней настоящей злости. Проведя не так много лет вместе, они были как старая супружеская пара, клянущая друг друга на чем свет стоит - ровно до тех пор, пока не накрывает бедой. Джо закусывает щеку, задумчиво разглядывая белеющий в темноте высокий лоб.
На войне за счастье, когда можешь похоронить близких, когда осталось, что похоронить.
Rest in pieces.
- Что ты пережил там? Когда... шел? - Джордан прикуривает вторую сигарету, и пальцы её чуть дрожат и влажны, - Оно стоило того? То, чего ты достиг. Твоя цель.
Ведьма знает ответ на свой вопрос. Точнее, знает, что любой ответ Мортона её не устроит, и даже знает наперед, чем закончится возможный спор.
Все останутся при своем мнении, но в ссоре.
- Ой, и не знаю, я же не участвовала ни в одной войне, это ты у нас бравый солдат, а я так, декорация, - с наигранной иронией фыркает Харви. От сигарет слюна стала вязкой и горькой. Ведьма сплевывает через зубы и молчит, раздумывая.
Конечно, было. Вот только она редко задумывалась об этом, шла как по накатанной, потому что надо, надо, надо, надо сейчас, потом, завтра, надо шить, надо помогать, надо тащить, надо не потерять оружие... надо, надо...
За всеми этими "надо" размывалось много маленьких, соленых от детских слез "хочу".
Джо садится на влажную от росы траву рядом с коляской и осторожно, едва дыша, укладывает голову на острые колени, держа её почти на весу. Вторая сигарета находит свой конец в земле.
Как хорошо, как спокойно... Трется щекой о жесткое одеяло.
- Много о чем сожалела, Ной. Много всякого... Пару лет назад один солдат попросил меня с ним переспать. Ну как попросил... Ну, я отказала. Быть может, из-за отбитых почек он погиб в бою на следующий день? Не смог вовремя согнуться. А чего мне стоило переспать с ним? Ничего, наверное. Даже если бы он все равно умер, было бы что вспомнить. Как его любили. Недолго, неискренне, но тем не менее, - Джо пальцами перебирает траву, надламывает, наматывает травинки. - А в другой раз я переспала из жалости. И? Было отвратительно. Я ему сказала тогда даже что-то вроде "можно не дрочить мной, пожалуйста, а заняться со мной любовью, сексом на худой конец"? - ведьма хихикнула, - Нет, бестолку. Но он до сих пор жив. Секс на счастье. Можно брать претенциозное имечко и нести добро в массы. Только мне с этого - ничего.
Харви прикрывает глаза и тихонечко, но чутко дремлет под собственный бессмысленный бубнеж.
- Не знаю, Ной. Пустота... Вот ты бегаешь как умалишенная, кровь, кровь, всюду кровь, на мясо смотреть уже не можешь - а ради чего? Некуда идти. Остается ждать следующей войны, чтобы быть нужной. Чтобы был ответ на вопрос "зачем?". Я ведь... ну да пустое. Ладно. Наверное, мы все не успели пожить. Ни в горе, ни в радости. А ты? О чем жалеешь ты, и жалеешь ли?

+1

11

[indent] — Да. Люди не узнали об Иных. Сейчас американские командиры разбирают кабинеты нацистов, находят их исследования, ужасаются жестокости экспериментов… А потом используют результаты в своих технологиях. Но Иных они использовать не будут, — расслабленное лицо Мортона на несколько секунд приобретает острые углы и невидимые клыки, отсутствием которых его часто попрекают. Его цель имеет, порой, те самые повороты, на которых от мелочей зависит все. От маленькой фигурки мага — чей-то спокойный сон. И ради такого стоит стереть ноги в пыль, перетереть себя в труху, унизить себя до второго плена. Таких, как он, достаточно. В этом нет гордости. — Смерть так или иначе придет. Я и так много прожил.
[indent] Он поднимает взгляд, смотрит на супругу снизу вверх, а она может прятать от него себя, пусть не за рыжей стеной волос, но за шарфом и за немым диалогом с небом, что удивительно спокойно и не разгоняется сигнальными огнями над колючей проволокой.
[indent] Исповедь случается, когда о ней не просишь. В привычках Ноя было называть ею допрос, но война вырывала из людей их чувства. А он был молчаливым слушателем. Понимающим и всепрощающим, потому что это внутри него с самого рождения, и окружающие это подсознательно чувствуют. Харви ему врала, утаивала, пыталась замолчать как самый обычный нашкодивший ребенок, и он не мог от нее требовать большего. А теперь сидит на холодной траве перед чернеющей пропастью размером с овраг и ищет опоры. Мортон кладет легкую руку ей на голову, привычным движением поглаживая мягкий, но колющийся ежик волос.
[indent] Сложно удивить человека, который читает чужие мысли как книгу, разложенную на столе, ведь так? Он как будто уже все знает, только сложно встроить Джо в те истории, о которых наслышан сам. Когда единственная тяга молодого солдата — познать женщину. Когда французские пленные думали лишь о том, чтобы вернуться под каблук, что не убивает их мужества. Когда медсестры не думают о романтике, а больше трескаются от жалости. Надо только в это все вклеить еще одной военной маркой Джордан. Да, не всем же считать себя созерцателями, кому-то быть историей. Вдох получается слишком глубоким и шумным, кашель давится в поднесенной к лицу руке.
[indent] — Ведьма-ведьма, — отвечает только Ной. Нет осуждения, да и не будет. Он отпустил ее на все четыре стороны. Возможно, даже хорошо, что он спросил. Вот и звучит голос Пастыря будто старый отец журит дочку-проказницу. Власти нет. Обещаний нет. Обязанностей — целый вагон. Только перевернулся на мине, раздавив все. — Ты можешь запереться в келье и быть рабой Господу, от этого твоя жизнь не станет хуже. Но ты бегаешь с утками для больных вместо даров, и в том был твой выбор. Век этот жесток, более жестокого я не видел, но все же если бы войны хоть когда-нибудь прекращались, тебя бы мучила несправедливость, которой ты не видишь — кого ты будешь винить во время голода, морозов, пожаров? Невзгоды происходят из грязи человеческого тела, Бог платит нам по нашим же поступкам.
[indent] Так много грязи они нанесли в прошлом? Да. Но сейчас ее больше. Ной смотрит на свои предплечья, где под кожей можно разобрать синеющие жизни пути. На коже как будто остается чужой гнев, хотя телу не привыкать восстанавливаться после всякого. Приходилось и ему гореть.
[indent] — Я уже не жалею, Джо. Иду вперед. Повинуюсь воле Его. Выполняю свою миссию на земле, покуда не понадоблюсь там, как и все мы. Просто мне это удалось понять. Но война… — Он опускает голову, как когда-то склонялась над ним Харви. Но шепчет так, как было только с ним. Исповедуется. Говорит о тайне, столь ничтожной, но столь важной для мраморной статуи из устоев и правил. — Просыпается что-то человеческое в Ином, и жалеешь, что с тобой мы последний раз виделись, когда ты плакала, а у меня бинты расползались вместе с ожогом. Сожалею, что не знаю, где все те, кого я знаю. Сожалею, что меня могут просто забыть вот в этой черной канаве. А потом война уходит. И человек во мне умирает. Остается только чистокровный Иной.
[indent] Овраг уродлив. Совсем недалеко мощная европейская река, строившая цивилизация, а колясочник и медсестра откровенничают на краю оврага. Зато это не противоестественно — они как аскеты, нашедшие себе дом по нужде. Вот и все, что хочется — земли потеплее, а может и похолоднее. Да чтобы все мимо проходили. Зато чувствовать, что «нужны». «Кому-нибудь».
[indent] Они выбрали целый мир, который постыдится признаться в том, что им нужны какие-то маги. Сильные, делающие все правильно, они не ошибаются, только иногда спотыкаются. Обнаружить болячку и вырезать могут не все, потому что оглянуться на свою спину довольно проблематично. Или просто нет желания лишний раз сворачивать ради этого шею. Санитары помогут.
[indent] Нужно уничтожить человеческое тело, чтобы на нем не выскочили те же волдыри. Или поддаться, на одну лишь секунду, но поддаться этой природе, чтобы потом не жалеть, ведь будет еще очень много войн прежде, чем партия сможет закончить свое дело. Еще один вдох, которые превращается в кашель. 
[indent] — Если спустишься вниз и откроешь Тень, то там будет точно такой же овраг. Там могут быть змеи-чудища. Или иссохшие Иные, которые там прятались. Но еще полосатая рубашка, сверток из нее. Можешь его достать?

Отредактировано Noah Morton (2018-12-25 19:59:15)

+1

12

В тысяча шестьсот шестьдесят шестом Лондон едва не сгубили чума и пожар. Безымянные могилы, кострища, остовы, траншеи с хлорной известью.
Сегодня ни следа ни от тех, кто пережил роковой год, ни от тех, чьи души нашли вечный покой. Двести восемьдесят лет прошло.
Осталось земля и небо. И солнце. И от этого Джордан горько. От того, что и от них с Ноем ничего не останется. Ни камня, ни креста. Они исчезнут, как цент в руках фокусника.
Их сожрет этот овраг, раззявивший черную пасть, в которой блестит язык тумана. И никто, никто их не найдет, не вспомнит. 
Камушек катится вниз и исчезает на дне оврага. Блестящая монетка прячется в рукаве.
Джордан устала просто наблюдать за тем, как исчезают вещи.
— Смерть не придет. Замолчи, - морщит нос, качает головой под сухой ладонью, похожей на разлапистый лист клена с его прожилками. Рассерженно сопит, - Ты не имел права идти на такой риск. Никакого. 
Щелкает суставами пальцев, будто кошка хлещет хвостом – знала же, что ответ не понравится, зачем спросила? Дурная, вся в отца. А он – не имел права! Как же обязательства перед семьей?..
Сопит-шмыгает обиженно. Ластится, не чувствуя привычной тяжести и тепла ладони. Мертвых больше, чем живых, Джордан. Вокруг – призраки, быть может, и на дне оврага. И Ной заходится кашлем, будто желает к ним присоединиться.
Нет, нет. Нет. 
Не имеет права. 
Тепло так сильно стискивает Ноя, что почти обжигает. В лунном свете виден серебристый пушок на ветвях-предплечьях Мортона: человеческое тело не хочет исчезать и пытается любыми способами удержать драгоценный жар. Человеческое. Не Иное.
- Я не исповеди ищу. Просто рассказываю, как оно было с изнанки. Не вся война проходит в траншеях… Это было… человечно, - Джордан, всегда жадная до тактильного контакта, до ласки, умиротворенно вздыхает. Здесь её место, здесь на склоненную голову не опустится с глухим ударом нож гильотины. Иногда, вспоминая детские проказы, думает она – а что вышло бы, что выросло бы, не выкинь её судьба на порог пастора? Что стало бы с ней, если бы не надо было громко кричать и высоко прыгать, чтобы обратить на себя внимание отца Ноа, скупого на эмоции? Если бы не надо было бунтовать и кусаться, чтобы быть услышанной? Если бы жгучая потребность во внимании и ласке не нашла бы невольного поощрения, когда гладили её по волосам воющую, рыдающую, хохочущую – чрезмерную?
Что было бы?
Была бы тихой, рассудительной, вдумчивой, послушной… одному Богу известно, что было бы.
Сформировалась она, Джордан, такой – сумбурной, бросающейся из крайности в крайность, эмоциональной, истероидной. А может, родители её просто были ирландцами.
И Мортон – высокий, строгий, жестких и строгих линий хоть отбавляй. Бесчеловечный.
Но – склонила голову на колени его, и гладит его рука колючки. Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.
- Зря стыдишься ты родства с людьми. Люди много лучше нас, Ной, нам многому стоило бы у них поучиться… Пока они строят дома и учатся лечить болезни тела, мы разделяем Иных, кровь от крови свою, по принципу «сильный-слабый», «дано-не дано», «свой-чужой». Слабых скармливаем сильным… Люди хотя бы пытаются уйти от этого, и продвинулись намного дальше Иных.
Она слышит тепло его прерывистого, хриплого дыхания, и от этого душа её выворачивается наизнанку: заданный в пять лет вопрос «отец, а ты тоже будешь старым?» остался без ответа.
«Отец, откуда столько крови?.. Ты ведь не умрешь? Куда ты уходишь?..»
«Я хочу, чтобы ты никогда не умирал. И хочу есть.»
«Не спи, Ной. Не спи… господипустьвсекогоялюблюживутдолгодолгодолгодол-гооо»
Накрывает ладонь мужа своей – теплой, дрожащей.
- Быть человеком не плохо. Все плохое, что есть в людях, Иные уже впитали, а хорошему отчего-то противятся, - осторожно сплетает пальцы, чуть сжимает, шепчет, - Я бы тебя не забыла.

От шепота зажигается трава, подле Ноя разгорается небольшое дрожащее пламя. Греет, и из тени будет видно: Джордан легко спускалась в тень, но плутала на выходе.
— Это будет второе одолжение, - улыбается. Улыбка меркнет, когда Мортон кашляет снова. – Там никого нет. Как чудищ под кроватью.
Костер жалобно трещит, когда ведьма растворяется в собственной тени.

Кости, кости, кости, кости.
Птичьи, собачьи, коровьи, человечьи, Иные.
Осколки и обломки оружия, пустые гильзы, и пыль, въедающаяся в кожу; чернильная земля, застревающая под ногтями. Цепляясь за виселицы-корни, Харви скатывается вниз, к иссохшему ручью, который когда-то выточил этот овраг. Выточил – и исчез.
Под ногами Джо – жирная хлюпающая земля, напитанная кровью. Где бы ты спрятала сокровище, будь драконом? Где бы ты спрятала человеческое, будь ты пастором? Не повесила бы флагом, не закопала бы, боясь повредить, не завалила бы камнями… Тень пульсирует, как большое сердце, гулом отдается в груди. Руки сами собой находят внизу углубление под корнями, забитое мхом и безыскусными иллюзиями. Взгляд ведьмы плавит заклинание, как горячий нож – масло. Пальцы сжимают драгоценность: заскорузлый сверток с неразмятыми, засохшими пятнами крови и пота.
Быть может, она найдет в нем средство, которое вылечит Ноя, и они будут жить вечно?

Скрипя зубами, подползает к костру, греется, трет замерзшие плечи. Сверток укладывает на колени, укрытые одеялом, как подношение, и осторожно гладит пальцы: достала.

И тебя достала,
И себя достала.

+1

13

[indent] — Никто не говорил, что Эдвард Дженнер не был Иным. И другие изобретатели тоже. Мы такие же дети Божьи, мы не отличаемся в своих деяниях. Только нам не свойственно массово уничтожать род, и так обреченный на вымирание, — слабо усмехается Мортон, едва заметно поднимая уголки губ. Он знал тех, кто мог обставить людей в так называемых «человеческих» изобретениях. Говорят, магу не нужно закрывать форточку, когда он может разжечь пламя и согреться. Ложь. Маг перелетел Ла-Манш на самолете, потому что сам бы по воде — подобно Сыну Его — не смог перейти это водное препятствие. Самолет подбили во Франции. Пленником взяли в Чехословакии, где пражские Дворы сидят и смотрят переливающимися в полутьме глазами на глупцов. Освобожден под Прагой и снова словлен партизаном в бывшей Австрии. Или сейчас это уже тоже Австрия? Или не совсем? Все решат войска коалиции, а им надо просто оклематься.
[indent] И отправиться в Японию.
[indent] Но пока что главный путь для Джо — вниз в овраг, главный же путь для Ноя — вперед по дороге, которую он уже прошел. И ведь выживали те, кто не имел сил Иных, выживали и даже живее Мортона ходили по госпиталю, улыбались, шутили, помогали с перевозкой, готовились отправиться домой. В чем секрет? Может ли это быть человеческой магией? Сидящий в кресле мужчина погружен в раздумья, будучи оставленным в полном одиночестве. Он видел, как люди перебарывали страдания с молитвой на устах, но что было у тех, кто брал в руки оружие сразу после перьевой ручки? Спусковой крючок.
[indent] Тень снова раздвигается, это ощущается особым дыханием той части мира, где они должны были все жить. Но предки их приспособились, выбрали уже известный мир людей. Ох. Лучше не задаваться вопросом, зачем.
[indent] Силуэт Джордан вырастает рядом, на колени падает сверток. За него цепляются нити разорванных чар. Рыжая ведьма их не надрезала, а разорвала без церемоний. Так, наверное, отрезают конечности тем, у кого от этого зависит жизнь. Ною не приходилось испытывать это на себе, благо есть множество способов бороться с тем, что оказалось в твоем организме. Выведение заразы в таком случае становится плюсом судьбы Иного.
[indent] — И даже не заглянула внутрь? Жаль. Мне кажется, тогда бы ты оставила его на дне, — распутывая узлы уже послушными пальцами, говорит маг, впитывающий с каждым вдохом возможность восстановиться. Все идет на организм. Тепло жены помогает распределить больше сил по всему телу. Это самые теплые объятия, в которых руки не касаются плеч. Разворачивая собственную рубашку — она была на пленника, который еще не успел оголодать, разве были у Мортона такие широкие плечи? — инквизитор находит в ней кольца — поменьше и побольше — и нательный крестик. Вокруг него темное пятно — Тень забрала часть способностей артефакта. Надо будет восстановить при возможности. Если это необходимо.
[indent] — Узнаешь? — Ной смотрит снова прямо и даже как-то наивно, как ребенок со старческими глазами, на Джордан, держа в руках такой небольшой клад. Там даже нет его атрибутов вроде копья Луга или четок, те схоронены у Иного в Праге, чтобы не иметь возможности раскрыть себя обычным  людям, если вдруг… Если вдруг. — Надо будет собрать заново формулу, потому что все портится по ту сторону. Ну или выбросить, потому что сейчас это почти не артефакт.
[indent] Но получается смотреть на предметы быта обычного, прости Боже, человека с долей нежности. Когда это все досталось Ною, он даже оставил все в обители, чтобы не помнить, не видеть, не жалеть. А потом как-то сложилось так, что лучше было иметь при себе все, не зная, что произойдет потом. Тогда же зародилось это «человеческое» чувство — желание узнать, что там с Джордан, понять, в какой точке мира пережевывает ее судьбу война, ибо нет того, кого не коснулось все это сумасшествие. Не было Чумы, но Война пришла потоптаться копытами своего коня. «И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».
[indent] Возможно, они пропустили ее… Англичане называли нацистов чумой. Тогда все они проспали. «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».
[indent] Так и остальных двух они проспят.
[indent] — И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «Смерть»; и Ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

Отредактировано Noah Morton (2018-12-27 05:34:01)

+1

14

- А можно было? - недоуменно вздернула бровь ведьма, сызмальства наученная не вскрывать чужие письма (особенно отцовские) и тайны. Это не её собственность. Её дело - принести, достать, как того просил Ной.
Но раз правила изменились, и заглядывать можно, она возьмет это на вооружение. Ох как быстро возьмет.
Дурной пример заражает человека быстро, а Иного - и того быстрее. 
Костер гаснет, языки пламени опадают, оставляя после себя черное пятно на подсохшей земле. Джо вернулась из Тени, и больше костер им не нужен - на него слетались сверчки.
Стрекотали так громко, что перебивали мысли.
А им нужна была тишина, чтобы услышать самое себя, чтобы не спугнуть момент - слишком много они учились думать под автоматные очереди и взрывы. Мысли становятся громкими, топорными, лишь бы перекричать этот гул.
Так тихо, что слышно дыхание Ноя - уже глубокое, почти ровное. Харви довольно щурится.
Вот пальцы его разворачивают тряпицу, нарочито медленно, узел за узлом, растягивая момент. Ведьма поднимается на коленях и нетерпеливо заглядывает, видит, как меж суставчатых длинных пальцев блестит что-то...
Поднимает на мужа взгляд пораженный - и сталкивается с таким Ноем, которого и не видела доселе, а если видела, то очень, очень, очень давно, когда все было проще, и молоко было слаще, и задний двор был велик...
Смотри, что есть у меня. Сберег. Сберег! - делится сокровенным взгляд мужа, и вековые ледники в его глазах топятся, как масло на солнце.
Джордан ловит себя на том, что сама улыбается, глядя на тусклые ободки колец. Улыбается так, что пощипывает уголки губ.
Если она сейчас в Тени, то она не хочет возвращаться: тут Ной - человечный, близкий, теплый не только руками жены, но и сам тепло источающий.
- Сейчас тебе, выбросить, - смущенно ворчит, не зная, как еще и скрыть, и выказать чувства одновременно, - Это мое. Вот свои артефакты и выбрасывай! Копье свое дурацкое... Но его тут и нет.
Как ни старается Джордан сдержать улыбку, она все равно тянет губы, дрожит.
Не столько даже из-за того, что эти вещицы дороги её сердцу, сколько из-за того, что Ною они дороги тоже. Сберег, пронес через войну, чего же это ему стоило? Не собственное ли сердце разложено-препарировано сейчас на коленях у Мортона?
и поставит священник жену пред лицо Господне, и обнажит голову жены, и даст ей в руки приношение воспоминания, — это приношение ревнования, в руке же у священника будет горькая вода, наводящая проклятие.
- Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: ибо Агнец, который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их, - продолжает Джо, зачарованно касаясь колец кончиками пальцев, осторожно взвешивая их в ладони. - Ты хранил их все это время?.. Как тебе удалось? Господи... Или ты носил их с собой на случай, если подвернется та, на которой ты бы женился? На случай срочной потребности жениться? - пытливо щурится, а в глазах - смех искрится.

+1

15

[indent] — Это почти греховная привязанность к вещам, — уклончиво отвечает Ной, все также держа на руках ткань с почти церковными реликвиями. Верой поклоняться вещам — удел язычников. Фетишистов. Неправильного христианства, где мощи играют роль большую, нежели покаяние. Где иконы становятся идолами. Где на алтаре по древней привычке приносят жертвы. — И сделалось безмолвие на небе…
[indent] Минута тишины. Когда даже часы не нарушают мир своим тиком, потому что иначе не услышать собственной мысли. Иначе не подумать над тем, что стоило бы развернуться и пойти иным путем. Мортон тогда принял все то, что отдала Джо, потому что у него выгорал бок, у него выгорали нервы, у него выгорала душа. Может быть, будь он тогда хоть на толику менее пристрастным, он бы уговорил или бы заставил Харви оставить при себе и крест, и кольцо. Потому что так нужно.
[indent] Пальцы перетирают драгоценности с треснувшими заклятьями сокрытия. Чтобы на них случайно не наткнулся такой же, правда, таких, как Мортон, уже и нет. Он видел, как с пониманием своей сущности Иные отрекались от «человеческой» веры, что на самом-то деле и была искажена, но имела все-таки отношение ко всем. И вот теперь, удерживая на весу кольцо, Ной перехватывает пальцы Джо и сжимает то, что причитается ей, в ее горсти. Можно нагло потратить и едва набранные силы на то, чтобы отдать и крест… Получить от медсестры еще один взгляд «по что ты такое бедовое», но зато больше не признавать в себе человеческие чувства при искрящихся магией голубых глазах.
[indent] «…и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему…» — страх быть как то стадо, что отстроило и госпиталь, и концлагерь, прогоняет через легкие больше воздуха даже без кашля, и сила подпитывает нательный крест, возвращая формулу на места. Всего-то и надо — подтолкнуть стены на места. Но Ной как будто снова возвращается в ноль, где Джордан его вытаскивает из постели и куклой безвольной везет на улицу. Запрокидывая голову назад, инквизитор вкладывает в чужие руки и старый артефакт.
[indent] — Аминь, — с долей облегчения замечает Мортон. Ему бы хотелось узнать, а  с е й ч а с его залечит оберег? Но ожогов у него нет. Но это такое доброе колдовство, которое без проникновения в чужую голову под платком дает понять, что тебе рады. Или нет. — Пожалуй, это все, что я хотел сделать.
[indent] Пастырь разворачивает кресло и самостоятельно преодолевает ту дорогу, по которой вела его Харви. Он ведь ее тоже когда-то «вел», будучи наставником. Сначала по пути Господа, но она не шла — сопротивлялась, рвалась, плевала под ноги, из простой вредности отрицая возможность быть такой, какой ее хочет видеть отец. Потом по пути придворной Хаоса, что после уже нельзя было изменить. Это как факт. Печать не стереть — ее можно остерегаться. Но артефактов Мортона тоже опасаются из-за его репутации… Да, у этого немощного, почти прозрачного мужчины есть репутации более страшная, чем даже у религии, в честь которой лжецы пустили на костер сотню невиновных.
[indent] — Да и куда я денусь? Ведь Богу важны не бумаги, не кольца и даже не то, что мы вслух обещаем. Важно то, как мы его держим. Как я говорил, в моем мире обещание не дается просто так. Я обещал стать тебе отцом? Да. Обещал стать супругом, чтобы защитить? Да. Но, видимо, для нашей с тобой истории придумали отдельные войны. Нас стягивает в места крови, — памятуя о вопросе Джо, Мортон старается добавить немного ясности в происходящее, все-таки здесь их не подслушать любопытному уху медсестры-сплетницы или отошедшего от шока пациента. Так цепляешь тонкими колесами пыль, не стесняясь, не боясь, что по твоему следу выйдут надсмотрщики после побега. И при этом на языке не вкус земли, смешанной с металлическим оттенком крови, а такая чистая весна, лишенная запаха топлива и гари. Кажется, будто иллюзии Джо могут обмануть и эти чувства. Но зачем ей? — Или просто все так плохо, что встретиться в ином месте просто невозможно. Где ведь сейчас хорошо? Правда, мне верится, что здесь хорошо. Прямо здесь, на дороге, а не где-то в палате.
[indent] Надо было ко всему добавить еще чары от бессонницы. Сколько бы душ не хотела спасти рыжая ведьма, она должна спать. Может быть, ей бы было выгодно не забываться, но… Мортону не хочется, чтобы она растратила себя на людей, которые по своей глупости все равно умрут. Он, конечно, руку не приложит, если они не попросят…

+1

16

И это Ной Мортон, через грязь, пыль костяную и копоть пронесший у сердца безделушки, журит ее за привязанность к вещам? Как же ты скажешь ближнему твоему: давай, я выну сучок из глаза твоего, если у тебя бревно в глазу?
Мортон похож на пожранного волкодава: упрямо плетется по следу, роняя с серой щетинистой шкуры хлопья пены и розовой слюны. И лапы уж спотыкаются о пыль, да не хочет принять помощи – все сам.
Волкодава очень легко спутать с волком, особенно в темноте иль в тумане. Легко выстрелить не в того. Поэтому волкодавы подают голос, трубят, дескать, здесь я, здесь, здесь…
Пастор же упрямо молчит, полагаясь на суд Его.
Не убоишься внезапного страха и пагубы от нечестивых, когда она придет;
потому что Господь будет упованием твоим и сохранит ногу твою от уловления.

Растрачивает крохи сил своих, восстанавливая пустяковый артефакт, созданный для бедовой дочери от разбитых коленок да обожженного носа, от боли в горле да от ноющей занозы. Джордан не мешает: так уж надо старому волкодаву идти своей дорогой, куда с ним спорить? Лоб расшибешь. Тем более восстанавливает он не столько формулу, сколько память собственную раскладывает по полочкам, вытирая пыль дрожащими пальцами; вот тут Рождество, а тут – Первая мировая…
Харви идет следом молча, не трогая пастора, но следя за тропой. На месте ямок и кротовьих нор растут мох да невзрачные полевые цветы. Джо прикрывает воспаленные глаза.
Он сказал им: не удерживайте меня, ибо Господь благоустроил путь мой;
Стал отцом, защитил… Все не то, все не то. Пальцы ведьмы нанизывают кольцо на шнурок нательного крестика. Так надежнее, так не слетит с высохшего пальца, не пропадет в кровавой воде.
Куда надежнее её волчьего обещания.
Останавливаются. Впереди маяком мигает свет в окнах госпиталя.
Опускает ладони на плечи, на жесткие ключицы – как когда-то. Носом утыкается в затылок, пахнущий землей, касается губами: все проходит, пройдет и это.
- Все заживет, Ной.

Помогая Мортону перебраться в кровать, Джордан случайно сжимает предплечья мага сильнее, чем надо. Немедленно появляются синяки.

Ведьма плетет заклятие – самое, наверное, невинное и доброе из всех, когда-либо ею сотворенных. Магия не изменяет ткань реальности, но накидывает морок; в палате Мортона на потолке раскинулось звездное небо. Хитрыми пассами вплетает ведьма дыхание Дуная да сырость травы, ветер, шумящий в кронах, мирное фырканье пасущейся животины и запахи грядущего лета.

Под той звездой рождена - шепчет, - под этой…

Снята блокада.

+1


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » игровой архив » город не пережил блокады


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC