...пока что в пьесе не мелькает его имя в ремарках, а лаять они с Комендантом в присутствии подавляющего силой начальства приучились по команде.
Сложно упрекнуть Фаворита в том, что даже невзначай сказанная фраза у него громче призыва «рви». [читать далее]
14.04.19 подъехали новости, а вместе с ними новый челлендж, конкурс и список смертников.

dial 0-800-U-BETTER-RUN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » настоящее » say i'm sorry


say i'm sorry

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/LHEvlyG.png https://i.imgur.com/Y6tLsVu.png
angharad & edgar;
18.11.18;
anyway, how's your sex life?

+2

2

Когда падаешь в глубокую кроличью нору, ты не думаешь о том, что осталось наверху. Не думаешь о прошлом, не вспоминаешь лиц любимых, и даже - как ни странно - не думаешь о белом кролике. Ты думаешь о том, как бы помягче и без последствий приземлиться. Об этом же и думала Анхарад.

Она знала на что идет. Шла на это осознанно, взвесив в голове все за и против. (к слову аргументы против с отрывом лидировали.) Но все равно с самонадеянным упорством добилась встречи с принцессой.
(так странно было называть Ниссу по титулу, при этом присаживаясь в реверансы, и стараясь фильтровать собственную речь, когда еще сто лет назад все было диаметрально противоположно. мимикрировать без последствий Анхарад научилась очень давно)
Почему конкретно она была освобождена, и с какой целью ее не трогали долгих два месяца, было не сложно догадаться. Анхарад никогда не предполагала, что сможет опуститься на дно подковерных интриг, и приветливо махать оттуда рукой вновь прибывшим - ровным счетом, как не предполагала, что ей придется проторчать под надзором все самое интересное - но как говорится, мы имеем то что имеем, и с этим нужно работать, выворачивая в свою пользу. Наступать на грабли, она очень не любила, и уроки старалась запоминать с первого раза.

Принц - вот тут Анхарад скорее бы отрезала себе язык и зашила гнилыми нитками рот, чем произнесла в слух - на удивление согласился на аудиенцию и с Адонией, куда и направилась ее покорная слуга.
План не заключался в закатывании истерик, потерей самообладания, а также собственного достоинства. Собственно как и не заключался в том, чтобы со слезами обиды выспрашивать:

За что ты так со мной? Мы ведь так хорошо трахались, и только раз в месяц хотели убить друг друга. Я была хорошей девочкой, и делилась тобой только по праздникам. Ты мог бы быть и попочтительней!

Вряд ли Иуда подробно объяснил цепочку причинно-следственных связей. Анхарад хотела бы чтобы от чувства собственной ничтожности у него сломался позвоночник, и он долго бы булькал кровью скорчившись у нее в ногах. А объяснения.. да кому они собственно сдались?
Она садиться на софу, нога об ногу снимая неудобные шпильки, оставаясь босиком. Почему нельзя было сделать и красиво и удобно, я не пойму? Хотя если вспомнить корсеты и кринолин.. Анхарад жалеет, что на деловых встречах теперь не разливают вино, и как хорошие хозяева не угощают кровью. Конечно она была сыта, но скрасить ожидание легким аперитивом не было бы лишним. Ей как раз приглянулся милый мальчик из охраны. Кажется, совсем еще юный инкуб. Наверное глупенький, молоденький и голодный.

Анхарад старается не отвлекаться на тревожные мысли. Она не собирается нарываться на неприятности. По крайней мере пока. Она надеется, что когда увидит Драйдена, то не бросится вырывать ему глаза. (по правде говоря она не так в этом уверена)

[float=left]http://s5.uploads.ru/joZgD.png[/float]Особенно когда она видит его воочию. Совсем не изменился. Все такой же до отвращения предательский, хоть и на несколько уровней выше. Парадокс, так долго ждать чтобы посмотреть в лицо, увидеть там тысячу и одну непереводимую на нормальную речь эмоцию, и снова испытать волной накатывающую ненависть. Она и раньше его ненавидела и хотела убить, но теперь она хотела сделать ему морально больно. Неужели Влад был прав, и она просто истерит как обиженная институтка? Конечно же нет. (иди да?)

- Ну наконец-то, мой хороший. Заставлять даму ждать, признак дурного тона. Ты же помнишь?
Она не знает как он отреагирует, (не четвертует же ее в самом деле) но действует скорее по инерции. Ловко поднимаясь, и в несколько шагов преодолевая разделяющее расстояние, коротко целует в губы, словно давнего любовника. - Извини, но Нисса не придет,- пожимает плечами.

Отредактировано Angharad (2019-04-10 12:57:56)

+4

3

— Как думаешь, принцесса сильно разочарована? — спрашивает Вилескас, кивая на короткую новостную заметку о предстоящем суде над Джоанной Раске. Эдгар чуть заметно улыбается одними уголками губ.
— Искренне на это надеюсь.

Скандал удается подавить в зародыше: вместо того, чтобы отмалчиваться или выгораживать девчонку — чего почти наверняка ожидают от законников, — они без тени сомнений подтверждают ее вину. Если быть точнее, начинают официальное расследование, но уже через пару дней объявляют дату публичного слушания, итоги которого заранее известны всем, кто умеет думать головой, а не только в нее жрать.
(безумно удобно, что вина ложится на плечи раске целиком и полностью — нет нужды напрягаться)

Его не слишком заботят претензии со стороны ее семьи: чем громче фамилия, тем меньше ее представителям хочется ронять свой авторитет в грязь. За дознавательницу вступается только Артур. Что-то говорит о том, что ей и без того было отмерено вполне соразмерное наказание. Что-то — о справедливости и человеческом отношении. Эдгар откидывается на спинку кресла и смотрит на него с неприятным, колючим интересом, будто мысленно раскладывает на составляющие, подписывает каждый кусок фломастером и не находит ничего достойного внимания.
Справедливость, мать ее.
— Ваша должность, мистер Байтел, исключает человеческое отношение к чему бы то ни было в принципе, — досадливо морщится, с трудом удерживаясь от куда более резких комментариев.
Не будь этой нелепой попытки разобраться с Раске самостоятельно — и, возможно, они бы решили проблему задолго до того, как та получила огласку, но вышло как вышло, а теперь Джоанну готовятся пустить в расход. Ужасно жаль, приходите в следующий вторник.

Чего на этот раз хочет Адония, он до конца так и не понимает; самый логичный вариант из всех — намеревается предложить очередную сделку. Спаси девушку, подставь свой Двор (еще чуть-чуть, и это станет дурной традицией). Эдгар больше никого спасать не собирается, но не видит причин отказывать принцессе во встрече, а себе — в удовольствии сообщить ей это лично.
Никаких уступок Хаосу. По крайней мере, пока они не уравняют счет, что вряд ли случится до Рождества.

Здание конгресс-центра высится перед ним зеркальной громадой. Эдгар качает головой, когда перевертыш вслед за ним выходит из автомобиля, и лишь протягивает ему ключи от бронированной — Иэн может праздновать свою победу — ауди.
— Нет необходимости. Отгони на парковку, — как только он переступает порог, вопросы его безопасности становятся буквально первоочередной заботой Адонии: можно только представить, что начнется, если на территории хаоситов во время официального визита пострадает представитель законников.
Тем более, мать его, принц.

Варона недовольно ворочается, обвивая предплечье, и ползет куда-то к шее. Эдгар привычно щелкает по кончику пеньковой веревки, заставляя ее успокоиться и занять положенное место — вокруг слишком много враждебно настроенных иных, чтобы защитные артефакты не сходили с ума и вели себя нормально, но никакой реальной опасностью на самом деле не пахнет. Его несколько раз сканируют: сперва охрана, потом растерянная ведьма с ресепшн, которая с трудом — и не с первой попытки — считывает уровень.
Попытку обыскать Эдгар встречает выразительным «ru fuckin' kidding me», написанным на лице; делает полшага назад, явно намекая, что подходить ближе не рекомендуется от слова совсем. В качестве компромисса ведьма почти минуту рисует в воздухе поисковые руны, подозрительно поглядывает на его левую руку, но в итоге кивает и вытаскивает ключ-карту от лифта.

Эдгар ожидает, что наверху его встретят «лезвия» — досмотр в холле был явной формальностью, за безопасностью принцессы вряд ли следят спустя рукава, — но этаж на первый взгляд кажется совсем пустым. Однотонный светлый ковер под ногами полностью гасит звук шагов; он толкает двери, ведущие в конференц-зал, и останавливается, как будто налетел на невидимое препятствие. У женщины, которая  поднимается навстречу, блестящие темные волосы и почти такого же цвета глаза, а кожа в агрессивном свете офисных ламп кажется белоснежной, словно кто-то выкрутил контрастность на максимум.
Не хватает только отравленного яблока, но, когда Анхарад касается его губ, Эдгар успевает вскользь подумать, что она могла предусмотреть и это. Все остальные внятные мысли из головы выметает начисто: остается клубок эмоций, преимущественно неприятных, и ощущений. Окружающее пространство кажется крошечным, тесным и безвоздушным, и ему так сильно хочется перестать здесь быть, что он в равной степени согласен провалиться под пол на все двадцать этажей, включая подземные уровни, и выйти в окно — там, по крайней мере, можно успеть урвать немного кислорода во время короткого полета вертикально вниз. Эдгар отшатывается назад; голос Анхарад доносится до него искаженными волнами.
Он вдруг ясно осознает, что она должна слышать его сердцебиение. Сколько там, двести? Двести двадцать?

Как-то так, должно быть, чувствуют себя люди в том типе кошмарных снов, когда неожиданно оказываешься без одежды в улюлюкающей толпе: жгучего стыда Эдгару, может, и недостает, зато иррациональная паника и плохо контролируемое желание сбежать, не оглядываясь, присутствуют в полном объеме. Останавливает лишь желание разобраться, какого, собственно, хрена.
У него в запасе было еще сорок лет. С каких пор суды иных начали выносить решения об условно-досрочных?

— Нисса? — он не понимает; цепляется за диалог, просто чтобы заставить мозг работать, а не коллапсировать в истерике. На то, чтобы осознать очевидное, у Эдгара уходит почти пять секунд — Анхарад терпеливо и ласково ждет, точно дрессировщица, отдавшая команду не очень умной собаке.
(давай, солнышко, ты обязательно справишься, просто нужно чуть-чуть постараться)

— И давно она Нисса? — обнаруживает, наконец, что способен двигаться и даже не в формате лайт-версии эпилептического припадка. Проходит вперед, с запасом уклонившись от прикосновения плечом к плечу, и заставляет себя отвернуться. Что-то бессознательное — или, наоборот, куда более сознательное, нежели он сам, — захлебывается криком и вопит об опасности. Эдгар опирается ладонями о переговорный стол и на пару мгновений прикрывает глаза; варона, реагируя теперь уже на его настроение, вновь беспокойно и как-то вопросительно шевелится, сворачивается на запястье и затихает.

— Вы теперь подружки? Как удобно.

Едва ли диалог с женщиной, по его вине просидевшей век с небольшим в заключении, стоит начинать именно с этого, но Эдгар не может удержаться; с некоторым удивлением ловит себя на почти ревнивой злости.
Нисса.
Нет, блядь, серьезно?

+4

4

Разочарование самое худшее из чувств. Оно оставляет во рту кислое послевкусие, да и кровь в жилах, кажется, тоже становится прокисшей. Вслед на зим приходит равнодушие, которое оставляет в груди выжженное могильное поле. У Анхарад целая коллекция фигурных надгробий. Людей, которых она похоронила в прошлом. Она не привыкла оборачиваться назад и чувствовать запах жженой плоти. Пепелище разочарования остается для нее лишь пепелищем. Драйден же, к ее прискорбию делал все что угодно, но никогда не разочаровывал. Не смотря на голос разума, который примерзким шепотом показывал ей план отступления, она не собиралась степенно прощать. У всего есть своя цена.
Анхарад искренне расстраивается от осознания того, что перед Адонией нельзя станцевать танец семи покрывал чтобы она принесла ей голову Драйдена на серебряном блюде:
"А теперь, Иоканаан, я жива еще, а ты мертв, и твоя голова принадлежит мне. Я могу с нею делать, что хочу. Я могу ее бросить собакам и птицам в воздухе. Что оставят собаки, съедят птицы в воздухе... А! Иоканаан! Иоканаан, ты был единственный человек, которого я любила."
Анхарад думает, что совсем не такой реакции ждала от него. Она недовольно поджимает губы, и оставляет полумесяцы-следы на ладонях от впившихся ногтей. Анхарад думает как сильно нужно сосредоточиться чтобы злость не полилась наружу, как молоко из переполненного кувшина. Контролировать сильные эмоции, раньше получалось виртуозно, теперь же на это уходит почти вся энергия. Она отвлекается на стоящий на столе графин. В нем должно быть скотч — дурацкое американское пойло, но она наливает себе в стакан на два пальца.
Она обходит Драйдена, и становится напротив. У него не получится не смотреть. Каждый заслуживает видеть плоды творения рук своих. — Всегда. И да, очень удобно. Я всегда предпочитала удобство, тебе ли не знать, — столько удивления в голосе? Хотя разве тебе было до этого? Ты ведь вынашивал в себе идею вероломного отречения и присяги Порядку. — мне больше интересно, как ты умудрился обмануть всех, в том числе самого себя? Порядок? Даже для тебя, это слишком банально, любимый.
Она смотрит на его руки: они когда-то крепко, почти до синяков, сжимали ее. На его губы: бесконечно спорили и покрывали тело ядовитыми поцелуями. На его глаза: в которых она забывшись не смогла уличить предательство. Анхарад слышит его сердце. Она почти готова рискнуть и вырвать его у неё из груди, ничуть не удивится если оно окажется насквозь гнилым, как и он сам. Выпивает залпом лишь бы заглушить во рту начинающий сформировываться кисловатый привкус. Она знает, что ее сердце не бьется, и слишком давно не развлекалась его запуском, но ей отчетливо кажется, что оно больно ёкает где-то в груди. — Полагаю скучать за мной тебе не приходилось, — смотри на меня — очень жаль, но ничего, моей тоски хватит на нас двоих с лихвой, - звонкий смех разбивается об высокие потолки.
- Ты ужасно выглядишь, титул не пошел тебе на пользу, - а мне не пошла на пользу диета. Смотри на меня! Ей хочется впиться в него ногтями, разрывая кожу на неровные ленты. Хочется снять с него кожу, и оставить себе. Всего. Полностью.
Смотри на меня! Она видит, что он отгораживается от нее плотным барьером. Анхарад искренне удивляется почему он до сих пор стоит здесь, а не провалился под землю к червям, где ему самое место. Драйден всегда делал что угодно, но никогда не разочаровывал. Предавал. Жрал. Убивал. Любил(ли), но не разочаровывал.
— Как поживает Лаура? Ты знаешь, на Дитрихе нет лица. Отцы, так привязываются к дочерям, — улыбка на ее лице не доходит до глаз. Она отходит в сторону на пару шагов назад, со стуком ставит на стол пустой стакан.
"Почему ты не посмотрел на меня, Иоканаан? Если бы ты посмотрел, ты полюбил бы меня. Я знаю, ты полюбил бы меня, потому что тайна любви больше, чем тайна смерти."

+3

5

uns'
uns'
you're
unsustainable.

Воздух вокруг сгущается и отказывается проникать в легкие. Эдгар замирает на выдохе, опускает голову ниже, смотрит на столешницу с такой ненавистью, словно на дереве, из которого ее сделали, когда-то повесили всю его семью, да кое-кого забыли: удивительно, что в точке, куда направлен его взгляд, не появляется обугленное пятнышко.
«Всегда».
Так не говорят о недавних знакомых.

Где-то на грани восприятия слышится — или чудится — тиканье механических часов, и он старается сосредоточиться на этом звуке, но с каждой секундой лишь глубже скатывается в эмоциональное болото, которое нет ни времени, ни сил немедленно отрефлексировать. Для рационализации не хватает ресурсов: чтобы разобраться в себе, нужно сперва избавиться от источника беспокойства.
(выкинуть анхарад в окно, очевидно, не вариант)

«Всегда».
Наше мыло на четверть состоит из увлажняющего крема.
Эдгар состоит из растерянности и дезориентирующего страха целиком.

(всю последнюю неделю они обсуждают, что джоанна раске знает слишком много)
(когда он последний раз задумывался, сколько знает анхарад?)
Все равно что обезвредить гранату и, обернувшись, увидеть, как сверху на город летит атомная бомба: оглушительное поражение сразу после короткого триумфа. Эдгар упрямо пялится в стол, отыскивая там, по меньшей мере, ответ на главный вопрос вселенной, и старается ничем — кроме явного физического ступора, — не выдавать, что у него в голове закипает бульон из откровенно членовредительских настроений. Лицо застывает посмертной маской. Окаменевшие мышцы вот-вот сведет судорогой.
Если он сожмет пальцы прямо сейчас, то рискует разодрать буковый слэб насквозь.

Остается только гадать, о каком временном промежутке идет речь; Анхарад смеется, и внутри все выкручивает от ненависти — Эдгар вскидывает голову, в какой-то миг готовый сделать что угодно, лишь бы она никогда больше не смогла вот так расхохотаться. Больше всего на свете ему хочется стереть с ее губ чертову улыбку.
Она говорит — на Дитрихе нет лица.
Эдгар думает, будет ли лицо на Анхарад, если он расскажет, что случилось в двадцать третьем неподалеку от lessingplatz, ныне застроенной одинаковыми бетонными коробками берлинского марцана. У него отличная память: если постараться, можно будет найти тот самый дом, выросший во времена ГДР на костях ее рыжей подруги.

— Понимаю, тюремный распорядок не способствует личностному росту, но у меня, как видишь, было больше возможностей, — цедит, наконец, сквозь зубы.
— Можешь вслух признаться, как сильно во мне ошибалась, — выдержки хватает даже на кривую ухмылку: в ушах стучат десятки и сотни раз повторенные просьбы не лгать самому себе, просыпается навязчивое желание всем и каждому — отражению в зеркале, в первую очередь, — доказывать, что между ними нет ничего общего. Эдгар кривится от отвращения всякий раз, когда видит что-либо неупорядоченное, не отсортированное по ящикам; в его внутричерепном все разложено по алфавиту, маркировано наклейками с цветовым кодом для каждой категории и заставлено так плотно, что для иррациональных вспышек не остается места. Идти на поводу эмоций и спонтанно принимать решения — прерогатива Анхарад, и ее же главная слабость.
(кто из них провел сто десять лет за решеткой, напомнить?)

— Предлагаю начать с чего-то вроде «Эдгар, я была ужасно неправа, когда решила, что все о тебе знаю», — копирует ее тягучие интонации; развернувшись, садится на край стола и снисходительно смотрит на пустой стакан.
Бессмертное существо, лишенное возможности почувствовать вкус чего бы то ни было, кроме крови, пытается утопить эмоции в виски. Выглядит жалко. Чем дольше он об этом размышляет, тем легче становится дышать: Анхарад — всего лишь пережиток прошлого; эхо давно пролетевшего времени, застрявшее где-то на изломе девятнадцатого с двадцатым веков. Даже если она напряжет память и законспектирует каждый день, когда-то проведенный вместе, то лишь утомит свою принцессу бессмысленным чтивом.

— Лауру, кстати, можешь спросить сама, — запоздало пожимает плечами, будто вспомнил о едкой подколке только минуту спустя: ах да, была ведь еще какая-то сестра. Не сомневается, что Анхарад успела выяснить степень родства, но и подтверждать не торопится — где он, и где семейные ценности.

Пусть явится за ней в Дуат, сожмет в теплых объятьях и лично доставит отцу.
Пусть оторвет ей голову и швырнет Эдгару под ноги — он только спасибо скажет за удобный повод избавиться сразу от обеих проблем.
Пусть, черт возьми, делает что хочет.

(огромное тревожное нечто разворачивается прямо под ребрами, и он совсем ничего не может с этим поделать, кроме как игнорировать, игнорировать, игнорировать)

+2

6

We should be more adventurous with our meals

- Эдгар, - имя кислотой разъедает ее рот, и она очень удивится, если на щеках и языке не останутся кровавые язвы, - я была очень не права, когда думала, что ты все знаешь обо мне.
Ее несказанно радует отсутствие необходимости в дыхании, которое она на протяжении двухсот девяноста восьми лет, с легкостью научилась имитировать. Оно вырывается из ее легких на автомате, и эмоции не могут повлиять на его ритм. Иначе, наверное, она бы сейчас задыхалась. Она мысленно заставляет себя успокоится. Она ласково уговаривает себя, словно маленького ребенка, не делать глупостей. Она прекрасно знает, что последует за любой ее попыткой хоть как-то навредить. И не смотря на то, что ей этого очень хочется, жить Анхарад, хочется намного больше.
Она насильно заставляет губы растягиваться в улыбке, Она сцепляет руки в замок, и делает шаг на встречу. Кем бы он не хотел казаться сейчас, она слишком хорошо его знает. Не совсем достаточно, как ей хотелось бы, но хорошо.

- Мне нравится, что ты нашел свою социальную нишу, дорогой. Я понимаю, наш прежний образ жизни не очень способствовал личностному росту, однако ты никогда не жаловался, - правильно. Потому, что он без сожалений и лишних эмоций сдал Анхарад Законникам, и заключение показалось подарком, по сравнению с тем, какие меры предполагались изначально. Ему не повезло, что ее не сожгли на костре; оторвали голову и посадили на серебряную пику; Драйден всегда был не очень фартовый, если задуматься.

Ты можешь обмануть всех и себя, но меня не так легко обмануть, милый. Я поняла свою слабость. Я не повторяюсь, ты же знаешь.

- Я умею признавать свою неправоту, и переосмысливать приоритеты. Я получила хороший урок из этой ситуации.
Она чувствует, что снова теряет нить, за которую к горлу был привязан Драйден. Она пришла сюда не за тем, чтобы поставить подпись кровью под актом собственного бессилия. Делает в его сторону еще один шаг, довольно осторожно, ей вовсе не нужно чтобы он снова захлопнулся в свой непроницаемый, дубовый панцирь. - Хорошая мысль, мне как раз есть, что ей передать, - она наклоняет голову и заглядывает ему в глаза. Ну, же! Хоть одну эмоцию. Что Вы сделали с моим, Эдгаром, и кто этот самозванец. Анхарад отказывается признавать, что за такой короткий - для бессмертной жизни на воле - срок, Драйден смог полностью подавить себя. Не смог, иначе не убил бы Бетси в Берлине с мстительной жестокостью. Интересно знало ли его руководство зачем именно он сделал это? Потому, что Ина рассказала, что стало с ней. Потому что, Анхарад поняла откуда растут ноги. И сейчас он пытается убедить весь белый свет, в своей честности, целостности, стремлению к общему благу?

Она подходит еще ближе, медальон на шее нагревается, но она игнорирует предупреждение. В конце концов, что он может сделать с ней, чего не делал до сих пор. - Я несказанно счастлива, что ты наконец-то обретешь семью, - заправляет ему за ухо, неопрятно отросшую белую прядь, - ведь к этому ты так долго стремился. Жаль только, что таким чудовищам как мы с тобой, сложно найти родственную душу, без желания провести обряд экзорцизма, - она снова смеется.
- Так жаль, что я не знала о том, что вы с Дитером родственники, тогда. Сколько интересных вечеров мы могли бы провести все вместе. 
Она знает, что Лаура где-то рядом. Она знает, что Дитрих явится за ней, стоит ей только щелкнуть пальцами. Она знает, что Эдгару не все равно, даже если он думает по другому. Также, как и знает, что играет с огнем. Она облокачивается на стол, и смотрит ему в лицо.
- Я забыла тебя поблагодарить. Если бы не ты, Нисса бы не смогла отпустить меня раньше. Я твоя должница, любимый.
Анхарад никогда не оборачивается. Разве, что в исключительных случаях.

Отредактировано Angharad (2019-04-14 16:18:59)

+4

7

Анхарад складывает руки на животе и повторяет за ним с прилежанием ученицы, без особых успехов разучивающей иностранный язык. Путается в словах, произносит не совсем то, что подразумевалось изначально, издевательски передразнивает.
(эдгар, я была неправа, когда думала, что ты...)
(три ведьмы разглядывают трое часов «свотч»...)

Его почти тошнит, как человека, который переел за ужином. Отличительная особенность Анхарад — когда она рядом, ее практически сразу оказывается слишком много, хочется принять таблетку, зажать ладонями уши и забиться в самый дальний угол; если не поможет — кричать долго и на одной ноте, пока все вокруг не покрутят у виска пальцем и не оставят в покое. На самом деле, желание закричать посещает все чаще и теперь уже почти каждый день, но Эдгар упорно делает вид, будто проблема не в нем, а в окружающем мире исключительно.
Иногда она права до омерзения — новая должность ему и впрямь не на пользу; если составить список всего, что пошло по пизде за последние десять лет, пунктов будет больше, чем в райдере Мадонны. Думать об этом неприятно. Думать об этом, находясь рядом с Анхарад, неприятно вдвойне.

Какой урок она получила из столетнего заключения?
Что-то подсказывает, что речь не о гуманном отношении к людям и законопослушном использовании лицензий. Скорее, что-нибудь вроде «не подпускать к себе белобрысых лондонских уебков».
(если так, то урок, очевидно, был усвоен не целиком)

У Анхарад ледяные пальцы; тепло исходит только от медальона, быстро превращаясь в жар, который он чувствует даже с расстояния в несколько дюймов. Чуть ниже ее ключиц расцветает алеющее пятно; меняет цвет и темнеет, пока не сходит тонкий верхний слой кожи. Бешеная регенерация тут же берет свое — Эдгар смотрит, но видит что-то совсем другое.
(каждый раз удивляется, почти как в первый, тому, до чего живучи эти твари)

Он так ни разу и не попытался прикончить ее по-настоящему.
Не уверен, что сумеет, даже если действительно захочет: и тогда хотел, причем постоянно, вот только одного желания в таких вопросах неизменно оказывается недостаточно. На руках у Эдгара крови столько, что хватило бы на сотню-другую тауматургических ритуалов; с годами вырабатывается не только привычка, но и стойкое равнодушие — и все равно, Анхарад стоит перед ним живая и относительно невредимая.

Вряд ли это сработает в обратную сторону, если он даст ей возможность отыграться за весь двадцатый век: скорее, то, что от него останется, сожрут рыбы на дне Уилламет. Если хоть что-нибудь останется — Эдгар предпочитает быть реалистом.

— Опять заблуждаешься. Мне отлично жилось все сто десять лет, пока в городе не объявилась твоя хозяйка, — скалится, не удержавшись; в изменившемся голосе проскальзывают почти мурлычущие нотки.
Нравится?
Он может не знать, что значат буквы на ее медальоне, или как там ее, черт побери, на самом деле зовут, но зато отлично знает все остальное: начиная с того, на какое плечо она перекидывает волосы, заплетая на ночь свободную косу, и заканчивая болезненной нетерпимостью к любым проявлениям зависимости. Эдгару интересно, как сильно она стискивает челюсти, когда думает, что обязана своей свободой капризам принцессы: он бы сунул ей в пасть пятицентовик, как мальчишки суют их на рельсы, дожидаясь, пока проедет поезд и расплющит монету в тоненький блинчик.

Совсем запоздалая, проскальзывает мысль о том, что этого говорить не стоило. Эдгар не берется предсказывать исход лобового столкновения Анхарад с Иэном. И тем более не хочет знать, что начнется, если она всерьез возьмется за Дину: проще сразу будет отправить ту за полярный круг, любоваться звездами где-нибудь, где законом даже сдохнуть запрещено, потому что в мерзлой земле никто не хочет раскапывать могилы.

Ожог под ее ключицами бесконечно заживает и появляется вновь.
Какая замечательная метафора их отношений на протяжении всего этого времени.

— Полагаю, Адонии придется смириться с тем, что она вытащила из-за решетки бесполезный реликт. Как быстро при таком раскладе она запихнет тебя обратно, как думаешь? — задумчиво тянет Эдгар и возвращает Анхарад недобрую улыбку.
— Что до Дитера — разве его интересуют другие женщины, помимо кровных родственниц? — спрашивает, изогнув бровь.
— Ты ведь знаешь, какими ненадежными бывают эти старые связи.

На лице у Эдгара теперь написано искреннее участие.
В конце концов, у кого он этому так долго учился.

+4

8

На какую-то долю секунды, Анхарад кажется, что она стала удивительно похожа на мотылька, который с идиотическим упорством летит к свету фонаря, обжигает крылья, но продолжает свой незамысловатый путь камикадзе. Ей претит сама мысль об этом, но выжигаемые на коже инициалы с именем которое она предпочла забыть, говорят за себя. Также эти ожоги говорят и о том, что не смотря на внешнее спокойствие, Драйден вот-вот готов сорваться с цепи, а значит все не зря.

Глупая людская мстительность и до Анхарад заставляла женщин быть изобретательными и фееричными. Не зря Медея, с хладнокровием сожгла соперницу, а на десерт убила собственных детей. Лучший способ причинить кому – то боль – отобрать самое дорогое. Око за око. Он забрал у нее свободу, и рано или поздно за все приходится платить.

Сейчас, идея прийти сюда, не кажется ей такой уж хорошей. Она должна была послушать Ину, которая говорила ей о том, что это не принесет ей покоя, а только еще больше разворошит былое. Голос разума действительно подсказывал ей именно это, но каждый раз ложась в постель, она минута за минутой прокручивала у себя в голове их последнюю встречу. Обсасывала подробности, словно кости. Собственная ненависть приносила ей мазохистское удовлетворение. Наверное как и его лицо. Как может настолько сильно хотеться разбить его в кровь и одновременно поставить в банку с формалином на прикроватной тумбочке?

Мы насквозь больные, милый. Отравленные настолько, что не можем просто жить. Всегда нужно что-то большее.

- Хозяйка? Давно ли ты снял свой любимый ошейник? - Анхарад склоняяет на бок голову, и ласково улыбается. Ей становится иррационально смешно, потому что, он знает ее настолько, что может без зазрения совести надавить на рану, ожидая пока из нее потечет гной. – Милый, мой, неужели ты и правда, считаешь меня настолько никчемной. Немного обидно, ведь мы столько времени провели вместе. Как ни странно, Нисса ничего не просит взамен, - слова «и должно быть немного жалеет, об импульсивности своего поступка» остаются недосказанными. Прихоть, которую она решила выполнить – должно быть ублажая свои скрытые мотивы – не стоила того, чтобы выпускать Джина из бутылки. Анхарад умеет играть по правилам, с оговоркой, что правила должны быть написаны ею собственноручно.

Она в притворном удивлении охает, и прикрывает ладонью рот. – Реликт? Стоит ли мне напомнить тебе, о том, что ты трахал этот самый реликт более сотни лет? Или мне начинать беспокоится о твоих сексуальных девиациях, дорогой, - как бы он не старался, у него не выйдет вырезать кусок собственной плоти, на котором так долго паразитировали их не здоровые отношения. – Не стоит всех мерить по себе, мон шер. Некоторые ценят хорошее к себе отношение, а не норовят воткнуть в спину нож. Ты же знаешь, что ты разбил мое сердечко, - медальон уже ощущается на теле словно пропитанная ядом удавка. – Но ты можешь загладить свою вину, - «если самосожжешься и развеешь свой прах по ветру», остается не озвученным. Она ведет холодными, длинными пальцами по его шее, прямо прослеживая путь яремной вены, где так сильно клокочет пульс , готовая в любой момент отдернуть руку. Следы от укусов заживают удивительно быстро, она разочарованно думает о том, как жаль, что все не знают как их Принц добровольно подставлял шею, и каким удивительно вкусным он был, когда злился.

От слов про Дитера, Анхарад мысленно передергивает, и она резко отшатывается назад. Она вспоминает его прозрачно-синие глаза, о том как он умеет улыбаться всем телом – разворотом плеч, руками, скуластым лицом, но какие безучастно-равнодушные у него при этом остаются глаза. Он один из немногих, в присутствии которых, Анахарад усилием воли заставляет себя не сжаться в беззвучно-стонущий комок в ногах. И если бы ей не было все равно, она возможно бы даже пожалела эту бедную девочку, как жалеет тех морально-искалеченных, которые не смогли/не захотели уйти от него добровольно. – Насколько ты считаешь меня испорченной? Веришь, но я однолюб, - «правда люблю в основном только себя» – мне просто искренне жаль эту девочку. Одна, в таком большом не гостеприимном городе, ей просто необходимо дружеское плечо и участие, - которое в ближайшем будущем я ей обеспечу, уж поверь.

- Старые связи бывают намного крепче и сильнее новых, хотя это всего лишь мои мысли. Как реликт, я имею право на сентиментальность. Прости мне эту слабость.

Игра в слова, приобретаем комическое сходство с пин-понгом. – Ходят слухи, что ты обзавелся друзьями. Надеюсь, им ты не врал о своем прошлом? Не хорошо заводить отношения с вранья.

Секундная стрелка в ее голове приближается к небезопасной отметке.

+3

9

Стоит ему упомянуть Дитриха, как Анхарад дергается, словно ее прошил электрический разряд; исчезает и спокойная, нарочитая расслабленность, и свойственная ей неторопливая пластика движений — перед ним появляется совершенно другая женщина. Растерянная, если не сказать, испуганная.
Это обескураживает.

Ни разу в жизни Эдгару не удавалось ее испугать. Разозлить и выбить из равновесия — сколько угодно; довести до истерики, до сорванного от крика голоса, до желания сжечь его вместе с целой улицей — без каких-либо проблем, иногда и вовсе без особых усилий. Но страх?..
Память услужливо подкидывает воспоминания, одно за другим. Он щурится, словно сравнивает Анхарад из прошлого с той, что стоит напротив; чуть заметно качает головой — едва ли заключение на весьма лояльных условиях могло принципиально изменить бессмертное существо, не обладающее и третью изъянов человеческой психики.
(после первой сотни лет события, вызывающие у нормальных людей птср пополам с суицидальными настроениями, волнуют уже не так сильно; после второй и вовсе, как правило, не колышут)

Лезть ей в голову Эдгар не решается — в культурном обществе за такое могут и лицо сожрать, а уж в том, что Анхарад почувствует вмешательство, сомневаться не приходится. Чем бы ее ни развлекали инквизиторы на протяжении целого века, ослабить суку им не удалось. Приходится довольствоваться наблюдениями, но мысленную заметку он оставляет: стоит встретиться с Лаурой хотя бы для того, чтобы как следует расспросить ее об отце.
Интуиция подсказывает, что ответ, даже если он вопреки ожиданиям окажется внятным, Эдгару не понравится.

— Брось. Во что из этого, по-твоему, я должен поверить? — смотрит почти устало: общаться с Анхарад не проще, чем с актрисой, которая только что исполнила на сцене лучшую драматическую роль и никак не выйдет из образа. С поправкой на то, что Анхарад находится в образе двадцать четыре часа в сутки — чем еще объяснить, почему женщина, веселья ради менявшая нескольких любовников за ночь, картинно обижается и просит не называть ее испорченной.
Или с искренностью воровки-карманницы заявляет, что он мог бы загладить свою вину.

(убившись о ближайшую стену прямо сейчас?)

— Оставь свое прощение кому-нибудь другому, — тихо говорит Эдгар, подаваясь навстречу. Накручивает на палец прядь блестящий темный локон, думая, что с куда большим удовольствием запустил бы в эти волосы руку, а потом приложил Анхарад лицом о все тот же переговорный стол.
— Уезжай в Берлин. Трахни Дитера и всех его дочерей по очереди. Если заберешь с собой Лауру — выкуплю вам весь первый класс до Франкфурта и добавлю сверху. Не заберешь — отлично, я не настаиваю, — продолжает, глядя то на медальон, то на ее губы; скользит взглядом по линии нижней челюсти.
Не смотрит только в глаза.
— ...но если останешься здесь и захочешь создать мне проблем, советую десять раз подумать. Может случиться так, что ни Циммерман, ни Нисса не захотят ввязываться в наши с тобой дела. 
Обманчиво-ласковые интонации даются ему значительно хуже, чем Анхарад: в голосе чем дальше, тем отчетливее звенит злость.

+3


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » настоящее » say i'm sorry


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC